6 / 2007
Чеслав Милош

Из «Поэтического трактата»:

Иная связь Чеховича с землею.

Укропа грядки, ветхие застрехи,

Как зеркальце — привислинское утро.

Разносит эхо по росе куявяк

Вальков да прачек подле ручеечка.

Он малое любил, он сны собрал

Земли аполитичной, беззащитной.

О птицы и деревья, от забвенья

Могилу Юзя в Люблине храните.

 

Юзеф Чехович (1903-1939)

(Из книги: Чеслав Милош, История польской литературы до 1939 года. Краков, «Знак», 1999)

Юзеф Че­хо­вич ро­дил­ся в Люб­ли­не в бед­ной се­мье. В учи­тель­ской се­ми­на­рии он изу­чал пе­да­го­ги­ку, а за­тем ра­бо­тал учи­те­лем в ма­леньких го­ро­дках и в де­рев­не. Ши­ро­кое зна­ние ли­те­ра­ту­ры при­об­рел са­мо­об­ра­зо­ва­ни­ем. Де­бю­ти­ро­вал он сбор­ни­ком сти­хо­тво­ре­ний «Ка­мень» (1927), уже сво­бод­ным от влия­ний «Ска­ман­д­ра». Хо­тя Че­хо­вич, ес­ли го­во­рить о мет­ре и рит­ме, был не­ор­то­док­са­лен, вся его по­э­зия фак­ти­че­ски об­ра­ща­лась к тра­ди­ци­ям «ме­щан­ско­го ли­риз­ма» XVII ве­ка и на­род­ных пе­сен. Те чер­ты, которыми ха­рак­те­ри­зу­ют­ся обе эти тра­ди­ции в по­эзии: как бы дет­скую неж­ность, при­глу­шен­ную ме­ло­дию, не­же­ла­ние упот­реб­лять ка­кое бы то ни бы­ло рит­ми­че­ское стак­ка­то (чуж­дое са­мой при­ро­де поль­ско­го язы­ка), — Че­хо­вич вос­кре­сил в сво­ей по­э­зии с боль­шим ус­пе­хом и по­доб­но Ти­тусу Чи­жев­ско­му до­ка­зал, что фольк­лор мо­жет ока­зы­вать на по­э­тов-аван­гар­ди­стов жи­во­твор­ное влия­ние. Пер­вым пе­ре­во­дя не­ко­то­рых то­гда ма­ло­из­ве­ст­ных ино­стран­ных по­э­тов-аван­гар­ди­стов (Ман­дель­шта­ма, Джой­са, Т.С.Элио­та), он знал, как чер­пать из ста­рых мад­ри­га­лов и на­род­ных пе­сен их эмо­цио­наль­ный тон, не под­ра­жая ни их риф­мам, ко­то­рые он упот­реб­лял из­ред­ка, ни их де­ле­нию на стро­фы. В его сти­хах при­сут­ст­ву­ет идил­ли­че­ская Поль­ша, ми­лая, де­ре­вен­ская, да­же ес­ли их дей­ст­вие про­ис­хо­дит в де­ко­ра­ци­ях го­ро­да. Го­лос са­мо­го по­э­та, шеп­чу­щий, ед­ва слыш­ный, не по­хож ни на что из то­го, что мож­но ус­лы­шать в за­пад­ной по­эзии, а по­сколь­ку он ис­поль­зо­вал скры­тые со­зву­чия, при­су­щие од­но­му толь­ко это­му язы­ку, то Че­хо­вич не­пе­ре­во­дим. Его сти­хи мож­но срав­нить с ка­мер­ной му­зы­кой, ко­то­рую де­ла­ет вол­ную­щей кон­тра­пункт мрач­ных фи­ло­соф­ских и ме­та­фи­зи­че­ских про­блем. Его сбор­ни­ки по­э­зии, в ко­то­рых чув­ст­вен­ные грё­зы и по­э­ти­че­ские ми­фы вы­ра­жа­ют его тре­во­ги: «день как каж­дый день» (1930), «бал­ла­да с той сто­ро­ны» (1932), «в мол­нии» (1934), «ни­че­го боль­ше» (1936), «че­ло­ве­че­ская но­та» (1939; Че­хо­вич не ­поль­зо­вался ни за­глав­ными буквами, ни зна­ками пре­пи­на­ния), — мож­но вклю­чить в «ка­та­ст­ро­фи­че­ское» те­че­ние. Пред­чув­ст­вие все­об­щей ги­бе­ли и на­вис­шей над ним соб­ст­вен­ной смер­ти ­броса­ет на его идил­ли­че­ские пей­за­жи осо­бый свет. Он был убит бом­бой в сво­ем род­ном Люб­ли­не в воз­рас­те всего лишь 36 лет.

 

Предисловие

(к книге: Юзеф Чехович. Стихотворения. [Варшава], ПИВ, 1997)

Я был сви­де­те­лем на­ча­ла сла­вы Юзе­фа Че­хо­ви­ча, дли­тель­но­го ее от­ли­ва по­сле вой­ны и воз­вра­ще­ния по­э­та на при­над­ле­жа­щее ему ме­сто в ка­но­не поль­ской ли­те­ра­ту­ры. Для ме­ня он до сих пор су­ще­ст­ву­ет как че­ло­век, с ко­то­рым мы бы­ли свя­за­ны друж­бой и не­ко­то­рое вре­мя вме­сте си­де­ли и ра­бо­та­ли в од­ной и той же ком­на­те от­де­ла пла­ни­ро­ва­ния про­грамм Поль­ско­го ра­дио на пло­ща­ди Дом­бров­ско­го в Вар­ша­ве.

Ко­гда го­во­рят о меж­во­ен­ной по­эзии, ее при­ня­то де­лить на ска­ман­д­ри­тов и аван­гар­ди­стов, что не­сколь­ко вво­дит в за­блуж­де­ние. Ни в од­ну из этих групп (да­же ес­ли при­ме­нить до­воль­но со­мни­тель­ное по­ня­тие «вто­ро­го аван­гар­да») не уме­стят­ся та­кие за­ме­ча­тель­ные по­эты, как Адам Ва­жик, Вла­ди­слав Се­бы­ла, Ан­на Свир­щин­ская и Кон­стан­ты Иль­де­фонс Гал­чин­ский. Их по­ро­ди­ла та поль­ская маг­ма, в ко­то­рой по­сто­ян­но что-то пус­ка­ло ро­ст­ки и глав­ной чер­той ко­то­рой бы­ла ни­ще­та. Точ­но так же вне клас­си­фи­ка­ций ос­та­ет­ся и Юзеф Че­хо­вич.

Се­го­дня труд­но осо­знать, ка­ким ве­ли­ким пе­ре­во­ро­том бы­ло по­яв­ле­ние в 1918 г. но­вых по­э­тов, на­зван­ных вско­ре — от на­зва­ния жур­на­ла «Ска­мандр» — ска­ман­д­ри­та­ми, и как силь­но на них на­па­да­ли за сти­хи, ко­то­рые се­го­дня ка­жут­ся нам ста­ро­свет­ски­ми. Они воз­му­ща­ли про­фес­со­ров и ли­те­ра­тур­ных кри­ти­ков, при­вык­ших к по­э­ти­ке «Мо­ло­дой Поль­ши» и един­ст­вен­ным «бар­дом» счи­тав­ших Яна Кас­про­ви­ча. Тем бо­лее долж­на удив­лять не­при­язнь «Ска­ман­д­ра» и со­юз­ных ему «Вя­до­мо­стей ли­те­рац­ких» к млад­ше­му по­ко­ле­нию, ко­то­рое они об­ви­ня­ли в вос­пол­нении отсутствия таланта так на­зы­вае­мой со­вре­мен­но­стью. Эта борь­ба по­ко­ле­ний на­ча­лась вме­сте с по­яв­ле­ни­ем де­бю­тан­тов в кон­це 1920‑х. Да­та пуб­ли­ка­ции пер­во­го сбор­ни­ка сти­хов Че­хо­ви­ча «Ка­мень» (1927) здесь зна­ме­на­тель­на. Знал ли Че­хо­вич, что так же на­зы­вал­ся пер­вый сбор­ник сти­хов Оси­па Ман­дель­шта­ма? Мог и не знать, хо­тя влия­ние рус­ской по­э­зии на его ран­ние сти­хи весь­ма ощу­ти­мо. Есе­нин и Ма­ков­ский — а не Ман­дель­штам — счи­та­лись то­гда пер­вы­ми по­э­та­ми. От­ме­тим ра­ди анек­до­та, что глав­ным го­ни­те­лем Че­хо­ви­ча в «Вя­до­мо­стях ли­те­рац­ких» был рот­мистр Ка­роль А. За­во­дзин­ский, сто­рон­ник мет­ри­че­ской и риф­мо­ван­ной рус­ской по­э­зии и ее «на­пев­но­сти». Дру­гой по­э­ти­ки он не при­зна­вал, а Че­хо­вич ос­корб­лял его вкус сво­им раз­ры­вом с ре­гу­ляр­ным мет­ром и (о, ужас!) тем, что на­чи­нал свои сти­хи с ма­лой бук­вы.

Че­хо­ви­ча по­ро­ди­ла про­вин­ция и чис­то поль­ская бед­ность. К сча­стью, в род­ном Люб­ли­не он на­шел дру­зей и да­же на­чи­нал в кол­лек­ти­ве, в груп­пе, из­да­вав­шей жур­нал «Реф­лек­тор». Во­об­ще друж­ба и опе­ка лю­дей, как-то уже уст­ро­ен­ных, иг­ра­ла боль­шую роль в его био­гра­фии. У не­го не бы­ло де­нег про­дол­жать об­ра­зо­ва­ние по­сле учи­тель­ской се­ми­на­рии, и ему ра­но при­шлось на­чать ра­бо­тать учи­те­лем, сна­ча­ла в бе­ло­рус­ской де­рев­не Сло­бод­ка, по­том на Во­лы­ни и в Люб­ли­не, но его сти­хи за­ме­ти­ли и ему по­мог­ли пе­ре­брать­ся в Вар­ша­ву и по­сту­пить в Ин­сти­тут спе­ци­аль­ной пе­да­го­ги­ки.

Боль­ше все­го по­мо­гал ему из­вест­ный в ис­то­рии те­ат­ра ре­жис­сер Ви­лям Хо­жи­ца. Дол­жен на­пом­нить, что по­ли­ти­че­ское де­ле­ние в Поль­ше на пил­суд­чи­ков и «на­цио­наль­ных» пра­вых бы­ло край­не рез­ким. Из­вест­но, что ле­гио­ны Пил­суд­ско­го бы­ли со­зда­ны во­пре­ки мне­нию боль­шин­ст­ва, и за­тем это боль­шин­ст­во впа­ло в гнев, ко­гда друг Пил­суд­ско­го Габ­ри­эль На­ру­то­вич был из­бран пре­зи­ден­том Ре­чи По­спо­ли­той го­ло­са­ми со­циа­ли­стов и ино­вер­цев. Этот гнев до­вел до убий­ст­ва пре­зи­ден­та в 1922 го­ду. Че­хо­вич сам был пил­суд­чи­ком, и к ла­ге­рю «са­на­ции» — а де­ло бы­ло как раз по­сле [про­из­ве­ден­но­го Пил­суд­ским] май­ско­го пе­ре­во­ро­та 1926 го­да — при­над­ле­жа­ли его по­кро­ви­те­ли. Юли­уш Ка­ден-Бан­д­ров­ский, хро­ни­кер ле­гио­нов, пе­ча­тал Че­хо­ви­ча в сво­ем «Гло­се прав­ды ли­те­рац­ком». Ви­лям Хо­жи­ца свел его с «Дро­гой», ре­дак­то­ром ко­то­рой был тео­ре­тик «ле­гио­нер­ско­го ла­ге­ря» Адам Сквар­чин­ский. При этом жур­на­ле бы­ло вы­пу­ще­но не­сколь­ко сбор­ни­ков сти­хов по­э­та (то­гда это бы­ло не так-то лег­ко). Хо­жи­ца раз­до­был и ка­кие-то день­ги на по­езд­ку Че­хо­ви­ча во Фран­цию, а за­тем по­ру­чил ему ре­дак­ти­ро­вать «Пьон», в об­щем под­дер­жи­вав­ший «са­на­цию».

Об этих по­ли­ти­че­ских свя­зях Че­хо­ви­ча в ПНР не пи­са­ли по по­нят­ным при­чи­нам. При­зна­юсь, впро­чем, что и я, ко­гда пи­сал о Че­хо­ви­че, обо­шел сто­ро­ной эти дру­же­ские свя­зи, ибо «са­на­ция» про­иг­ра­ла, под­дав­шись по­сле смер­ти Пил­суд­ско­го как раз то­му мас­со­во­му на­жи­му, от ка­ко­го от­кре­щи­ва­лась не­ко­гда ле­гио­нер­ская пес­ня («Не хо­тим уж от вас при­зна­нья...»). Вдо­ба­вок по­ра­же­ние го­су­дар­ст­ва в 1939 г. бро­са­ло тень на все так на­зы­вае­мое «прав­ле­ние пол­ков­ни­ков». Эта не­га­тив­ная оцен­ка, на мой взгляд, пре­уве­ли­че­на, и доб­ро­со­ве­ст­ность за­став­ля­ет на­пом­нить, на чьей сто­ро­не был Че­хо­вич. В кон­це кон­цов, «ле­гио­нер­ский ла­герь» пред­став­лял доб­рую во­лю ин­тел­ли­ген­ции, стре­мив­шей­ся к не­за­ви­си­мо­сти до 1914 г., той ин­тел­ли­ген­ции, про­тив ко­то­рой стоя­ла си­ла на­цио­наль­ной инер­ции.

Мою друж­бу с Че­хо­ви­чем ха­рак­те­ри­зо­ва­ли вос­хи­ще­ние и ува­же­ние к стар­ше­му по­э­ту, ко­то­рый в на­шей юмо­ри­сти­че­ской ло­же присвоил се­бе ти­тул Им­пе­ра­то­ра Эн­цик­ло­пе­дии, ме­ня на­зна­чив Страш­ным Бра­том, то есть над­зи­ра­те­лем, ви­ди­мо по при­чи­не мое­го уп­рям­ст­ва. Ни в его сча­ст­ли­вый пе­ри­од на По­вис­лье, ко­гда его квар­ти­ра в До­ме поль­ско­го учи­тель­ст­ва при­тя­ги­ва­ла к се­бе по­э­тов из зна­ме­ни­той об­щей ком­на­ты на Доб­рой, ни позд­нее, ко­гда он жил на ул. Нар­бут­та, я не рас­спра­ши­вал его о слиш­ком лич­ных де­лах, ос­тав­ляя ему ини­циа­ти­ву при­зна­ний. Его го­мо­сек­суа­лизм в кру­гу дру­зей не под­ле­жал об­суж­де­нию — все по­про­сту при­ни­ма­ли, что он жи­вет со Сте­фа­не­ком. Прав­да, в те вре­ме­на та­кие сек­су­аль­ные при­стра­стия не­ред­ко вы­зы­ва­ли враж­деб­ность об­ще­ст­вен­но­го мне­ния, и мо­мент осо­зна­ния сво­ей ина­ко­во­сти, долж­но быть, был у не­го не­лег­ким, но мы об этом ни­ко­гда не го­во­ри­ли. Он не при­над­ле­жал к не­снос­но­му ро­ду «ге­ев», ко­то­рые без ус­та­ли го­нят­ся за но­вы­ми при­клю­че­ния­ми, и его мо­но­гам­ная связь ни­ко­му не вре­ди­ла. Не го­во­ри­ли мы с ним и о его лю­бов­ных сти­хах, в ко­то­рых фи­гу­ри­ро­ва­ли жен­щи­ны. За­то он час­то воз­вра­щал­ся к сво­ему клей­му, на­след­ст­вен­но­му за­бо­ле­ва­нию. Как я то­гда по­ни­мал, это бы­ли по­след­ст­вия си­фи­ли­са у его пред­ков, вро­де бы уг­ро­за сле­по­ты, но те­перь я ду­маю, что боль­ше все­го он бо­ял­ся су­ма­сше­ст­вия. Что, по­жа­луй, важ­но, так это то, что в его по­эзии есть не толь­ко ин­тен­сив­ное пред­чув­ст­вие ка­та­ст­ро­фы, вой­ны и соб­ст­вен­ной смер­ти, ибо од­но­вре­мен­но он сра­жал­ся со сво­ей судь­бой изо дня в день, счи­тая се­бя че­ло­ве­ком за­клей­мен­ным, по­сто­ян­но на краю безд­ны. В со­еди­не­нии с его мяг­ко­стью и доб­ро­душ­ным юмо­ром это со­зда­ва­ло осо­бый оре­ол — как бы сми­ре­ния и лас­ко­вой ме­лан­хо­лии. Тем не ме­нее мы не­пло­хо ве­се­ли­лись в на­шем ка­би­не­те на ра­дио, где раз­го­ня­ли ску­ку, со­чи­няя смеш­ные стиш­ки или вы­ска­ки­вая за­ло­жить за во­рот­ник в «Де­ли­ка­те­сы» на Мар­шал­ков­ской (по­жа­луй, пер­вое та­кое со­еди­не­ние гас­тро­но­ма и ба­ра в Вар­ша­ве). Че­хо­вич, прав­да, был ма­ло­пью­щий, не мо­гу се­бе его во­об­ра­зить и с си­га­ре­той — все­гда ви­жу его с тол­стой ис­крив­лен­ной труб­кой.

Из поль­ской про­вин­ци­аль­ной бед­но­сти он вы­брал­ся бла­го­да­ря са­мо­об­ра­зо­ва­нию и бе­зу­держ­но­му чте­нию. Его лю­бо­зна­тель­ность от­кры­ва­ла всё но­вые яв­ле­ния и но­вых ав­то­ров. Он знал рус­ский и ук­ра­ин­ский, поз­же осо­бен­но ин­те­ре­со­вал­ся фран­цуз­ской по­эзи­ей, хо­тя с фран­цуз­ским язы­ком был не в ла­дах. Он на­чал изу­чать анг­лий­ский и был, по­жа­луй, един­ст­вен­ным ли­те­ра­то­ром в Вар­ша­ве, ко­то­рый где-то до­стал «Кри­те­ри­он», эли­тар­ный жур­нал, из­да­вав­ший­ся в Лон­до­не Т.С.Элио­том. Это­го по­э­та он вдо­ба­вок пе­ре­во­дил пер­вым в Поль­ше (ес­ли не счи­тать про­фес­со­ра Вац­ла­ва Бо­ро­во­го).

Я це­нил его по­эзию, по­то­му что ее кра­со­та по­яв­ля­лась как-то во­пре­ки ло­ги­ке и, я бы ска­зал, во­пре­ки ло­ги­ке его раз­ви­тия как по­э­та. Я не очень-то по­ни­маю, как мог­ли ро­дить­ся не­ко­то­рые его сти­хо­тво­ре­ния, те, ко­то­рые мож­но на­звать ше­дев­ра­ми. Хо­ро­шее мас­тер­ст­во обыч­но обес­пе­чи­ва­ет т.н. хо­ро­ший уро­вень, но тут речь шла о чем-то боль­шем, о да­рах свы­ше, как буд­то для то­го, что­бы под­твер­дить те­зис То­ма­са Ман­на о свя­зи ис­кус­ст­ва с бо­лез­нью. Ве­ро­ят­но, по­это­му во­круг Че­хо­ви­ча на­рас­та­ла ле­ген­да, он ста­но­вил­ся, как го­во­рят се­го­дня, куль­то­вым по­этом, ко­то­ро­му под­ра­жа­ло мно­же­ст­во мо­ло­дых, чьи име­на ны­не за­бы­ты.

Друзь­ям бы­ла из­вест­на ам­би­ция Че­хо­ви­ча: воз­гла­вить ата­ки мо­ло­де­жи на бас­тио­ны «Ска­ман­д­ра» и «Вя­до­мо­стей ли­те­рац­ких». Он про­бо­вал это с ви­лен­ски­ми «Жа­га­ра­ми» и кра­ков­ской «Ли­ни­ей», при­ни­мал уча­стие в «На­ез­де Аван­гар­да на Вар­ша­ву» в 1934 го­ду. Как я уже упо­ми­нал, по­ня­тие аван­гар­да бы­ло то­гда до­воль­но рас­плыв­ча­тым. Сле­до­ва­ло ис­кать дру­го­го на­зва­ния для кри­стал­ли­зую­щей­ся но­вой плея­ды, в ко­то­рой он сам был уже ста­рей­ши­ной. Это про­изо­шло, ко­гда он всту­пил в со­юз с на­чи­наю­щим кри­ти­ком Люд­ви­ком Фри­де и они вме­сте ос­но­ва­ли жур­нал «Пю­ро». Фри­де ста­рал­ся оп­ре­де­лить, что ха­рак­те­ри­зу­ет по­э­зию но­во­го по­ко­ле­ния, не вме­щаю­ще­го­ся в преж­ние рам­ки, и на­зы­вал име­на: Юзеф Че­хо­вич, Ан­на Свир­щин­ская, Ста­ни­слав Пен­так, Че­слав Ми­лош, Ежи За­гур­ский, Алек­сандр Рым­ке­вич. Вы­шел толь­ко один но­мер жур­на­ла. Это про­ис­хо­ди­ло уже пе­ред са­мым сен­тяб­рем 1939 г., и весь ти­раж вто­ро­го но­ме­ра сго­рел при­мер­но то­гда же, ко­гда в люб­лин­скую бом­беж­ку 9 сен­тяб­ря по­гиб Юзеф Че­хо­вич.

О его по­эзии мно­го пи­са­ли и мно­го еще бу­дут пи­сать. Я су­мел бы бо­лее или ме­нее по­ка­зать, от­ку­да она вы­те­ка­ет, ка­кие при­ни­ма­ет при­то­ки. Де­ло, од­на­ко, в том, что мне не осо­бо хо­чет­ся. В его твор­че­ст­ве я пред­по­чел бы ви­деть дра­го­цен­ную ру­ду, из ко­то­рой ему уда­лось вы­пла­вить и та­ин­ст­вен­ным об­ра­зом вы­сечь не­сколь­ко зо­ло­тых пред­ме­тов. И они бу­дут жить так дол­го, как дол­го бу­дет жить поль­ский язык.