Юзеф Чехович
ТЮРЬМА
сужаются зрачки дня
прикрыты ресницами елей
от мысли до мысли от пня до пня
ходишь во тьме еле-еле
у хаты касаясь цветастым платком навеса
женщина в подсолнухах бельё развешивает
стадион бетонный кипит океаном рук
когда гибкий бич к финишу в беге приходит
по простору вод зеленому как изумруд
пароход в дыму мчится к белой погоде
всё всё есть на земле
в больнице измятые койки пылают крапивой
вслед зубастой горячке плавясь лениво
над тонким как стебель столбиком чисел
астрофизик гордо лик свой возвысил
колотя молотком по железу в бездне небес
кровельщик на небоскрёбе словно архангел повис
всё всё есть на земле
так много
всё всё
так мало
Я — ВИНТОВКА
я забыл о чудный август со вчера
как открыла дверь в кино та пора
стенка в трещинах светлее серебра
голова звездою снова станет зря
артиллерия из труб бетонных грянь
хватит сумерки фальшивые встречать
цедит мудрые слова обычный день
в их ушах лишь ученик я опять
в тишине стихи так сладко дрожат
словно чёрный шмель в туннеле гаража
до таких других времён дожить бы мне
когда стал бы я винтовкой по весне
ПРЕЛЮДИЯ
1.
чуть рассвело грянули птицы с латунных полей
женщина стройная ясностью мир озарила
2.
колокола ненасытные колыбели музыки
вспоминать забывать вспоминать
3.
о розы дыханье словно ребенка лицо
о флоксы по пояс утопшие в низкой траве
маковым темным цветком я взмахну
и исчезну лишь недвижный маковый запах вдохну
4.
олень стоит у ключа струйка шепчет ave
ЯБЛОКО ЖИЗНИ
уходит год за годом от рук что пишут строчки
чтоб разогнать видений сумбурный хоровод
цветам я отдал сердце а очи чёрной ночи
я ухожу как годы и труден мой уход
однажды дым взовьётся над бездной мирозданья
войду смиренный старец в немеркнущий огонь
я жил двойною силой любви и ожиданья
и не сбегу — жизнь ляжет как яблоко в ладонь
ПОД ПЕПЛОМ
затем ли ты пепельная круговерть
чтоб имя моё с гранита стереть
головы головы окутаны сном
чёрный козёл ведёт к заросли маков
я видел в бездне скрипичной дневной
застыла ласточка знаком
в сгусток сплавлены тёмные тени
ритмом охвачены формы и линии
паркого пекла прозрачные стены
пылают огнями кроваво-павлиньими
золоторогие женщины
вышли из моря желая утех
в можжевельнике пламя вещее
красное пламя шелестит на кусте
до каких же ещё границ разметаться
чтобы не пахли болотным гнильём
вихрь пепельного танца
сотри с гранита
имя моё
О НЕБЕ
Уже и не слышно агнцев бегущих
к другим рассветам ушли влажные тучи
а в пустом павильоне небес опадает пыль голубая
сквозь штрихи проводов как сквозь фильтр протекая
сыплется полдень сухой шершавый и жёсткий
над фигурками аэропланов и хладом кварталов фабричных
Стоит петь ему славу будь оно нашим или заморским
так прекрасно оно пронзённое вертикалями дерзкими труб
заводов кирпичных
а порой
оно над лесами далёкими сталью звенит голубой
первозданное и огромное
когда наполняется дымом застыв у белого города
когда знает само что оно — хлеб насущный дневной
стоит петь ему славу
Полдень всегда светло одинаков
пополудни балки свои прогибает роняя куски штукатурки мокрой
в детстве они прогибались до самой моей головы
и кто-то шептал мне оттуда сынок мой
БУМАЖНЫЕ СИЛУЭТЫ
губы то ли молчат то ли что-то бормочут невнятно
погода ни к чёрту дрянная погода
ноги ходят идут на дорогу туда и обратно
истосковались по ним доски дубового пола
осень поздняя сад опустел и поля опустели
белый шёлк облаков измят грубым ветром
руки в тоске по работе на стол опустились
ждут инструмента
а овечьи ножницы на гвозде —
мудрую руку что ими разрежет
дождливую серость бесцветного дня
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
ПЕРВЫЙ СНЕГ
в саду вечернем неживые листья
как слёзы с чёрных падают дерев
глядят на небо луж застывших лица
ветра поют свой сумрачный напев
сад занесён сыпучим полумраком
бездонным хладом дверь крыльца сквозит
свет наверху в окошке одиноком
там нищета и там ребёнок спит
чуть слышно люлька вторит колыбельной
постукивая мерно в тишине
а кто-то в дверь горстями сыплет белым —
идёт густой и светлый первый снег
МУЗЫКА ЗОЛОТОЙ УЛИЦЫ
Небо меняется. Вечер еще не утих,
ветер бессонный колышется зыбко,
словно неба шатёр шелестит.
Ветер — уже и не ветер — улыбка.
На улице Доминиканской хоры —
девушки славу поют Богородице.
Им с Архидьяконской вторит
скрипок печальный народец.
Зданий безмолвие музыкальное
натянуто тетивою
на радуги дужку хрустальную
у костёла над головою.
И вдруг тишина зазвучала,
тронута бронзовым звонким перстом.
Колокол предвечерний,
пролившись мощью металла,
начал бить под костёльным крестом:
раз — и два — и три — — — —
ТЮРЬМА
сужаются зрачки дня
прикрыты ресницами елей
от мысли до мысли от пня до пня
ходишь во тьме еле-еле
у хаты касаясь цветастым платком навеса
женщина в подсолнухах бельё развешивает
стадион бетонный кипит океаном рук
когда гибкий бич к финишу в беге приходит
по простору вод зеленому как изумруд
пароход в дыму мчится к белой погоде
всё всё есть на земле
в больнице измятые койки пылают крапивой
вслед зубастой горячке плавясь лениво
над тонким как стебель столбиком чисел
астрофизик гордо лик свой возвысил
колотя молотком по железу в бездне небес
кровельщик на небоскрёбе словно архангел повис
всё всё есть на земле
так много
всё всё
так мало
Я — ВИНТОВКА
я забыл о чудный август со вчера
как открыла дверь в кино та пора
стенка в трещинах светлее серебра
голова звездою снова станет зря
артиллерия из труб бетонных грянь
хватит сумерки фальшивые встречать
цедит мудрые слова обычный день
в их ушах лишь ученик я опять
в тишине стихи так сладко дрожат
словно чёрный шмель в туннеле гаража
до таких других времён дожить бы мне
когда стал бы я винтовкой по весне
ПРЕЛЮДИЯ
1.
чуть рассвело грянули птицы с латунных полей
женщина стройная ясностью мир озарила
2.
колокола ненасытные колыбели музыки
вспоминать забывать вспоминать
3.
о розы дыханье словно ребенка лицо
о флоксы по пояс утопшие в низкой траве
маковым темным цветком я взмахну
и исчезну лишь недвижный маковый запах вдохну
4.
олень стоит у ключа струйка шепчет ave
ЯБЛОКО ЖИЗНИ
уходит год за годом от рук что пишут строчки
чтоб разогнать видений сумбурный хоровод
цветам я отдал сердце а очи чёрной ночи
я ухожу как годы и труден мой уход
однажды дым взовьётся над бездной мирозданья
войду смиренный старец в немеркнущий огонь
я жил двойною силой любви и ожиданья
и не сбегу — жизнь ляжет как яблоко в ладонь
ПОД ПЕПЛОМ
затем ли ты пепельная круговерть
чтоб имя моё с гранита стереть
головы головы окутаны сном
чёрный козёл ведёт к заросли маков
я видел в бездне скрипичной дневной
застыла ласточка знаком
в сгусток сплавлены тёмные тени
ритмом охвачены формы и линии
паркого пекла прозрачные стены
пылают огнями кроваво-павлиньими
золоторогие женщины
вышли из моря желая утех
в можжевельнике пламя вещее
красное пламя шелестит на кусте
до каких же ещё границ разметаться
чтобы не пахли болотным гнильём
вихрь пепельного танца
сотри с гранита
имя моё
О НЕБЕ
Уже и не слышно агнцев бегущих
к другим рассветам ушли влажные тучи
а в пустом павильоне небес опадает пыль голубая
сквозь штрихи проводов как сквозь фильтр протекая
сыплется полдень сухой шершавый и жёсткий
над фигурками аэропланов и хладом кварталов фабричных
Стоит петь ему славу будь оно нашим или заморским
так прекрасно оно пронзённое вертикалями дерзкими труб
заводов кирпичных
а порой
оно над лесами далёкими сталью звенит голубой
первозданное и огромное
когда наполняется дымом застыв у белого города
когда знает само что оно — хлеб насущный дневной
стоит петь ему славу
Полдень всегда светло одинаков
пополудни балки свои прогибает роняя куски штукатурки мокрой
в детстве они прогибались до самой моей головы
и кто-то шептал мне оттуда сынок мой
БУМАЖНЫЕ СИЛУЭТЫ
губы то ли молчат то ли что-то бормочут невнятно
погода ни к чёрту дрянная погода
ноги ходят идут на дорогу туда и обратно
истосковались по ним доски дубового пола
осень поздняя сад опустел и поля опустели
белый шёлк облаков измят грубым ветром
руки в тоске по работе на стол опустились
ждут инструмента
а овечьи ножницы на гвозде —
мудрую руку что ими разрежет
дождливую серость бесцветного дня
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
ПЕРВЫЙ СНЕГ
в саду вечернем неживые листья
как слёзы с чёрных падают дерев
глядят на небо луж застывших лица
ветра поют свой сумрачный напев
сад занесён сыпучим полумраком
бездонным хладом дверь крыльца сквозит
свет наверху в окошке одиноком
там нищета и там ребёнок спит
чуть слышно люлька вторит колыбельной
постукивая мерно в тишине
а кто-то в дверь горстями сыплет белым —
идёт густой и светлый первый снег
МУЗЫКА ЗОЛОТОЙ УЛИЦЫ
Небо меняется. Вечер еще не утих,
ветер бессонный колышется зыбко,
словно неба шатёр шелестит.
Ветер — уже и не ветер — улыбка.
На улице Доминиканской хоры —
девушки славу поют Богородице.
Им с Архидьяконской вторит
скрипок печальный народец.
Зданий безмолвие музыкальное
натянуто тетивою
на радуги дужку хрустальную
у костёла над головою.
И вдруг тишина зазвучала,
тронута бронзовым звонким перстом.
Колокол предвечерний,
пролившись мощью металла,
начал бить под костёльным крестом:
раз — и два — и три — — — —