— Ты рассказываешь в фильме историю 40-летней давности, но семья самоубийцы по сей день не знает, что случилось на самом деле.

— Я тоже не знаю, поэтому даю собственное истолкование судьбы героини. Советский гарнизон в Легнице был окружен стеной с колючей проволокой. Даже если кто-то из них оказывался причиной несчастного случая, например сбил автомашиной пешехода, — следствие обрывалось на линии стены. В 1958 г. была даже создана польско-советская комиссия, чтобы в случае чего регулировать спорные вопросы. Да только в архиве этой комиссии нет ни одной записи. А я же собственными глазами видел... Я возвращался из школы, на углу стоял советский солдат, наверное сбежал с вахты на польскую сторону. «Люди, помните меня!» ¹ — кричал он. И застрелился. Приехала милиция, сообщили в гарнизон, забрали тело, засыпали песком кровь. Мы спрашивали потом у знакомых русских, что же произошло. Они ничего не знали. Наверное, записали это как несчастный случай на полигоне. Для подростка, на глазах которого человек разнес себе голову выстрелом, это стало, что ни говори, травматическим переживанием.

— Ты жил с родителями неподалеку от стены.

— Наша улица Подхорунжих была ответвлением Окружной, а в конце Окружной уже были стена, вахта и ворота. Туда въезжали военные автомашины, на автобусах возили детей в школу. Общаться можно было только через окно, официально им нельзя было никуда выходить. Неофициально были и общие игры, и общие драки. Однажды я вернулся домой с синяком под глазом и говорю маме, что мы дрались с кацапами. «Не говорите: кацапы, они такие же люди, как мы», — сказала мама. Русские женщины приносили маме какие-то вещи на продажу, много рассказывали, она им сочувствовала. Со временем я тоже понял, что наши оккупанты сами жили при оккупации: под слежкой КГБ, запуганные, запертые.

— Легально встречались только на праздновании годовщин октябрьской революции.

— К памятнику Дружбы на Славянской площади сгоняли все школы, была делегация советских школьников, торжественное собрание и концерт. Каменные статуи: польский солдат, советский солдат и ребенок — вошли в анекдот как первый в Европе памятник гомосексуалистам, усыновившим ребенка. Когда я учился в лицее, русские уже отваживались переодеваться в гражданские шмотки и в баре «Вярус» выпивали с поляками. Попрекали друг друга историческими ранами, бывали открытые конфликты и драки.

— Я ездила с родителями и братом в ГДР, и всегда в окрестностях Легницы на шоссе вместо грибов продавали золото.

— Польско-русская торговля развернулась во второй половине 60-х и в 70-е годы. Существовало два рынка, где для видимости что-то выкладывали на прилавок, но настоящий товар, померенный, взвешенный, поштучно и оптом, прятали в штанах, под пальто, в подсобках. Думаю, через Легницу прошли тонны золота, бриллианты, фотоаппараты, часы. Русские привозили что только можно и передавали полякам на продажу.

— Что они покупали?

— Крупу, муку, шерсть в мотках и отсылали в Советский Союз. Я был поражен: на уроках учу, что они летают в космос, занимают первое место в мире по производству стали, вот-вот догонят и перегонят Америку, а тут эти граждане империи просят купить им мешок крупы. Образ высеченного из каменной глыбы кацапа начал рушиться в моих глазах. В то же время я наткнулся на романы Юрия Трифонова, которые дополнили психологическую картину людей, живших за стеной.

— Трифонов писал о московской интеллигенции.

— Но атмосфера страха была та же самая. И привычка не говорить о важных вопросах в квартире, потому что возможна прослушка или донесут соседи. Мы шли домой, чтобы спокойно поговорить. А они выходили поговорить на улицу! Причем так, чтобы об этом не узнали другие русские, даже их друзья. Потому что КГБ могло сломать друзей, как в фильме вынудило армян предать Веру. Это была такая система, я это знал и видел, мне не пришлось в сценарии много придумывать. И история с влюбленной русской произошла на самом деле, и армянские крестины, и красную звезду сбивали с детской могилы в 90-е годы.

— Как выглядело твое детство в бывшей немецкой, польско-советской Легнице?

— Мы играли в войну, разделившись на поляков и немцев. Время от времени, прихватив грабли, мы отправлялись вылавливать оружие в заиленных речках и прудах. Пистолетов было столько, что они нас вообще перестали интересовать. Фаустпатрон — вот это было нечто. Один раз я вытащил длинный бельгийский штуцер с оптическим прицелом, приклад был немного подпорчен. Нам встретился знакомый капитан, страстный любитель охоты, и говорит: «Вальдек, а не продашь?» Я запросил самую высокую цену: десять мятных леденцов (длинных) по цене один злотый 10 грошей за упаковку, то есть целых 11 злотых.

— Взрослые знали об этих ваших игрушках?

— Финал был таким, что кто-то из соседей донес на нас в милицию. Они приехали, и из сарая у Вильков, где у нас был склад, вытащили несколько десятков гранат. Разложили их во дворе, возле каждой гранаты поставили номерок, сфотографировали, вызвали семьи. Разыгралась ставшая знаменитой на улице Подхорунжих сцена допроса моей матери. «Где находятся члены вооруженной организации, которая намеревается силой свергнуть существующий строй?» — В летних лагерях, — ответила мама, так как это было время каникул, и мы с братьями уехали на целый месяц.

— Флирт с русскими девушками у тебя тоже был?

— Первой девушкой, с которой я в своей жизни поцеловался, была Нонна. К ней подбивали клинья я и русский парень Сашка, мне было тогда лет 12, может, 13. Нонна выбрала меня и пригласила к себе домой. Я пробрался через стену, постучал, вхожу. Родителей нет, на кровати горкой лежат подушки. Мы начинаем целоваться, по-настоящему, с языком. Я — счастлив, только ужасно ухо горит. «Наверное, таковы симптомы, — думаю я, — когда целуешься с девушкой, то у тебя ухо горит». Но это не секс обжигал, это ее мать обрывала мне ухо: «Мальчик, что делаешь? Убирайся отсюда!»

— То есть в гарнизон проникнуть было можно?

— Теоретически вход за стену: на полигон, на аэродром и в жилой квартал — был запрещен. Но для детей запреты, заборы, колючая проволока лишь создавали дополнительное притяжение. Мы пролезали через тайные дырки, чтобы посмотреть, почему они заперты и почему им нельзя выходить. Для нас уже было ясно, что за этой стеной — смесь народов, представители 15 советских республик.

— Легница тоже был национально неоднородна.

— Тут жили поляки из центральной части страны и переселенцы из-за Буга, украинцы, лемки, репатрианты из Франции, евреи, политэмигранты из Греции. Лев Рывин, который прибыл с последним эшелоном переселенцев из СССР в Польшу, жил на Солнечной, через две улицы от меня. В лицее №1 им. Костюшко учились Изабелла Цивинская, кинорежиссер Роланд Ровинский, актер Томаш Кот, Тадеуш Ляхович, олимпийский чемпион Даниэль Вашкевич и десятка полтора профессоров. Легница с ее постоянной атмосферой опасности и застоя, давала мощного пинка под зад, человеку хотелось оттуда вырваться.

— Зачем твои родители переселились сюда из Тарнова?

— Подозреваю, что им хотелось в жизни приключений. «Дома стоят пустые, с мебелью, есть работа, о которой только можно мечтать». Мой тесть говорил: «Вальдек, это же был настоящий Дикий Запад. Мне тогда было 19 лет, и я отправился туда, бросив после первого курса Главное коммерческое училище в Варшаве, потому что хотел жить интенсивно». Или приезжает кто-нибудь из деревни из-за восточной границы, и что он видел? «Господи, да ведь тут вода из крана течет, холодная и горячая, и печки-„юнкерсы”». И везет сюда всю семью.

— Мы знаем об этом хотя бы по фильму «Все свои» Сильвестра Хентинского.

— Однако Западные земли еще ждут своего представления в искусстве, одного Хентинского недостаточно! В свое время к годовщине театра в Еленей-Гуре я вместе с Кшиштофом Копкой готовил к постановке его пьесу «Второй день свободы». Это была история первой театральной премьеры после войны. Кшиштоф отыскал невероятные архивные материалы, вел переговоры с директором Стефанией Доманской, она жила в Сколимове. Еленя-Гура не была разрушена, и приехавшая туда группа актеров еще застала ванные комнаты с горячей водой и мылом, сохранилось множество декораций в подсобных помещениях театра, искусственная трава и прочие чудеса. Целую неделю они наслаждались купанием и запускали сценические механизмы, приходя в восторг от того, что те действуют. Немецкие музыканты из театрального оркестра, которые не уехали, смотрели на них, как на дикарей. Поставили «Месть» Фредро. В то время действовало распоряжение, согласно которому перед началом каждого спектакля или киносеанса на Западных землях обязательно должна была исполняться патриотическая песня «Рота». Перед поднятием занавеса из оркестровой ямы доносился шепот: «Айн, цвай, драй», и немецкий оркестр наяривал: «Не бросим землю, откуда наш род!»

— «Это как раз то, что нам нужно — месть. Только вот за пепелища мы отплатим германскому варварству словом поэта», — одобрила спектакль партийная деятельница.

— С комитетом ППР случались просто анекдотические ситуации. «Какую пьесу, товарищи, вы хотите поставить?» — спросил партийный секретарь. — «Месть». — «Это уже кто-то написал?» А после премьеры он обвинил труппу в том, что в пьесе прославляются господствовавшие классы шляхетской Польши. Положение спас Деймек, который играл Папкина: «Это вовсе не мещанская комедия, и не пьеса о шляхте. Это произведение о каменщиках!».

— Ты также ставил спектакль по пьесе Ежи Лукоша «Гауптман», о немецком лауреате Нобелевской премии, многие годы жившем в Карконоше.

— Сегодня мало кто помнит о нем, а это была весьма любопытная фигура. Сначала он был в хороших отношениях с гитлеровцами, получил перстень с печатью от Геринга. Приходит советская армия, и к Гауптману является некто Соколов в целях денацификации нобелевского лауреата. Гауптман, обращаясь к нему, говорит: «Прошу вас, садитесь, не надо стучать кулаком по столу, читайте». И вытаскивает из-под тарелки письмо от Ленина, в котором вождь революции поздравляет его с драмой «Ткачи» и выражает восхищение остальными его произведениями. Соколов вытягивается перед ним по стойке смирно и спрашивает: «В чем вы нуждаетесь, товарищ?» — «Шампанское, коньяк и хороший кокс из Валбжиха», — у Гауптмана был большой дом, который надо было отапливать. Так начался его роман с советской Россией. Разумеется, его хотели использовать, якобы даже в качестве президента ГДР или председателя Союза писателей. Но писатель вскоре умер, и его тело то ли пять, то ли девять недель — боюсь ошибиться — пролежало непогребенным, так как польская, советская и немецкая власти препирались насчет того, где ему упокоиться. Выиграла в конце концов вдова, и похороны состоялись на острове Хиддензее возле Ругии, где у них был второй дом. Вывод: кто всю жизнь заигрывал с режимами, тот за это заплатит, пусть даже после смерти.

— Но ведь ты тоже писал письма Войцеху Ярузельскому и Леониду Брежневу.

— В лицее я поспорил с товарищами, что запишусь добровольцем во Вьетнам. Я написал письмо министру национальной обороны, что у меня пятерка по военной подготовке и высшая отметка по метанию гранаты и что я хочу принять участие в войне, которая ведется на братской земле Вьетнама в защиту строящегося там социализма. Класс провожал меня до почтового ящика.

— Получил ответ?

— Да, спустя примерно месяц возвращаюсь домой, а моя мама плачет: «Вальдек, я должна собрать тебя, завтра ты едешь в Варшаву, а оттуда тебя отправят во Вьетнам». У меня челюсть отвисла: я ведь это в шутку затеял, а они отнеслись к этому серьезно. Причем перед экзаменами на аттестат! Я открываю дрожащими руками письмо, вижу печать министерства обороны и читаю: «В ответ на ваше письмо, гражданин такой-то, сообщаем, что на территории Польской Народной Республики не проводится набор добровольцев... В случае изменения ситуации вам будет сообщено дополнительно». Подписано: генерал, секретарь и все звания. Я потом это письмо одалживал своим товарищам за 5 злотых, потому что их родители тоже хотели его прочесть, и кто-то в конце концов его у меня украл. Но моего отца и директора школы вызвали в комитет партии. Отец там заверил их, что я человек, горячо и эмоционально относящийся к общественным вопросам, что я смотрю «Телевизионные новости», читаю газеты и очень все это переживаю. Секретарь партии посоветовал отцу остудить мой интернационалистический пыл: «Надо ему деликатно объяснить, что то, что пишут в газетах, не всегда правда».

— А от Брежнева чего ты хотел?

— Чтобы он разрешил мне снять документальный фильм о Байкало-Амурской магистрали. «Я думаю, что никто не раскрыл до сих пор истинное число жертв, которое поглотило строительство этой трассы, и я хотел бы восполнить этот пробел». Ответа из Кремля я не получил, но существование этой переписки отражено в моих документах.

— До учебы в киношколе ты окончил полонистику во Вроцлаве.

— На режиссерский факультет тогда принимали только после получения высшего образования. Я уже отучился в вузе половину положенного срока, когда это положение было отменено, однако несмотря на это мы с моим сокурсником Петром Лазаркевичем все же решили закончить учебу на полонистике. Нам было интересно. И Вроцлав тоже был нам интересен: действовали дискуссионные киноклубы, был Гротовский, был «Каламбур», Богуслав Литвинец устраивал Фестивали открытого театра. Приезжали Питер Брук, Юзеф Шайна, величайшие режиссеры, привозили известнейшие в мире спектакли. Нам преподавали прекрасные профессора, нам читали расширенный курс современной литературы, магистру Медеку я сдавал церковнославянский, профессор Чаплинский иронизировал: «Если мы говорим о восточных окраинах, то, кажется, ваши родители поверили, что это не польские земли? Чепуха!» Мы оказались в очень хорошем месте и в очень хорошее время. Тогда я переписывался с секретарем воеводского комитета ПОРП, его знали Людвик Друждж.

— Переписывался?!

— Я пытался узнать, почему меня не приняли на работу в университет. По правде говоря, я не рвался на эту работу, но профессор Деглер предложил мне место ассистента, и это была невероятная честь. У меня уже были публикации, я составлял рефераты для студентов, одним словом, идеальный кандидат в научные работники. Я сдал документы, но, к сожалению, партия отвергла мою кандидатуру как не отвечающую тем критериям, которым должен соответствовать социалистический вузовский преподаватель. Черновик письма в воеводский партийный комитет я зачитывал в общежитии, мои товарищи шлифовали стиль: «Положение просто кафкианское, запятая, если вам это что-то говорит, запятая, вот вынесли приговор, запятая, но нет обвинительного акта». Так я стал счастливой жертвой репрессивного аппарата социалистической Польши и пошел учиться на режиссера.

— Какие у тебя об этом воспоминания?

— Прекрасные, но после первого курса меня в дисциплинарном порядке отправили в армию. Катовицкий факультет должен был стать школой янычар, его открыло телевидение для подготовки идеологически грамотных кадров. Наш набор был первым: Анджей Чарнецкий, или «Крысолов», Петр Лазаркевич, моя жена Малгося Коперник, Кшисек Маговский, Яцек Гонсёровский, Кшись Ланг, «Белый морж», «Конь». Окончание курса мы отметили открытым письмом в министерство и в парламентскую комиссию по культуре: мы оказываемся недоучками, нам преподают слишком много политических дисциплин, политэкономию социализма, мы требуем дополнительных лекций и увеличения числа преподавателей. Холоубек зачитал письмо в Сейме, и бунт — на удивление — закончился счастливо. Деканом факультета стал Эдвард Заичек, который пригласил в качестве преподавателей Кесьлёвского, Жебровского, Занусси. Специально приглашали к нам читать лекции также Кавалеровича, Вайду, Куца, школа изменила свой облик. Но предыдущий декан все же успел отправить меня на целый год в училище офицеров запаса. «Приветствую предводителя бунта (я был старостой курса), к сожалению, я ничего не мог для вас сделать», — и вручил мне повестку в армию.

— И тоже было прекрасно?

— Армия — это отдельная тема для фильма. Я служил год, потом еще месяц, а потом еще дважды меня забирали. Во время военного положения из меня хотели сделать комиссара, я отказался. «Тогда вы попадете на полигон, а уж там с вас семь шкур сдерут, поручик», — пообещал мне полковник из военкомата. И вот мы едем в товарняке в зеленогурские леса, спим в палатках, участвуем в учениях с боевым снаряжением, с химическим оружием, я как командир взвода отвечаю за солдат. Подсовываю им «Тыгодник повшехный» и нелегальщину, и вот приходит командир группировки: «Поручик, на вас было 17 доносов, я все их сжег». С армией мне в конце концов удалось поладить, и мы выиграли учения на тактической полосе. Но когда зимой поступил приказ на двое суток залечь в поле, не разжигая костров, чтобы враг нас не заметил, я велел копать в земле глубокие траншеи. Огонь мы разводили возле кустов, дым ночью стелился как туман, солдаты не мерзли, утром вставали отдохнувшими, выспавшимися. Начались учения, разведка докладывает: перед нами 32 я бригада Бундесвера, захватить цели такие-то и такие, занять города такие-то и такие. Я говорю солдатам: «Цели — это мое дело, на это у меня есть карта, а у вас цель одна: там, по другую сторону, Германия, ясно, что это значит? Это значит, что там сплошные магазины с импортным товаром и та а кие женщины!». Они рванули как ураган, и мы опередили профессионалов.

— Армия — позади, ты заканчиваешь учебу.

— На дворе 1981 год, «Солидарность», фестиваль свободы. Я пишу сценарий по «Обороне Гренады» Казимежа Брандыса в киностудии «Око». Это должна быть дипломная работа о годах сталинизма, заполнение «белых пятен». Объявлено военное положение, литературный руководитель студии Михал Комар интернирован, деятельность студии приостановлена. Кинематографисты объявляют бойкот «военному» телевидению. И у нас нет возможности защитить дипломы: часовой фильм возьмет только ТВ, а старшие коллеги напоминают: «Господа, в такое время надо молчать». Ладно, мы молчим, но нам понятно: если молчит Анджей Вайда, то все знают, что это в рамках протеста. А кто заметит наше молчание? Сидит, мол, банда неудачников, пьют водку и молчат, потому что сказать им нечего.

— Приговор целому поколению.

— Три года полностью потеряны, работаю в стол. Мы с женой написали сценарий фильма, ставшего позднее моим дебютом: «Отсрочка». Это был первый фильм, запущенный в производство в 1986 г., после отмены бойкота и некоторого ослабления военного положения.

— С Кристиной Яндой и Ежи Радзивиловичем.

— Я уже знал, что не удастся обмануть цензуру по принципу: они мне утвердили одно, а я сниму совсем другое. За плечами у меня уже был 60 -минутный дипломный фильм, в котором после 53 поправок цензуры от картины ничего не осталось. Надо было получить согласие тогдашнего министра кинематографии. Сценарий я опубликовал в подполье, и Ежи Байдор мог запросто сказать: «Вы выбрали карьеру оппозиционного литератора, прощайте». Не сказал — может быть, потому что в фильме рассказывалась история скрывавшегося аковца, а отец Байдора, как я потом узнал, был в АК. За кулисами энергично действовали также Ежи Гофман, руководитель киностудии «Зодиак», Леслав Байер и Сильвек Хентинский, друзья Байдора еще по Вроцлаву. Они ему сказали: «Юрек, каждый министр кинематографии оставляет после себя по крайней мере один фильм. Пропусти этот сценарий». Так оно и случилось.

— Итак, ты снимаешь свой дебютный фильм.

— 1985 год, мы уже почти закончили съемки, осталось несколько последних дней, и тут вмешивается товарищ Свиргонь, зав. отделом культуры ЦК. Директор Михал Заблоцкий говорит: «Вальдек, пришла телеграмма, я должен прекратить съемки. Я отвечу, что киногруппа уже уехала, у тебя есть один день, снимай, сколько сможешь, все возможные сцены, а то с завтрашнего дня у тебя киногруппы уже нет». Мы закончили, я сажусь монтировать и слышу: «Прекращаем монтаж, только, пожалуйста, составьте сцены по очереди и покажите в министерстве». Показ продолжается четыре часа, в зале сидят Байдор, Гофман и я. Байдор говорит: «Отдел культуры ЦК считает, что за государственные деньги снимается антигосударственный фильм». Он лишает меня права на монтаж, чтобы я не сделал того, что Бугайский: записал на видео и показывал в подполье. Если обстоятельства изменятся, он даст мне знать. Я говорю ему: «Но, пан министр...» — «Мы будем говорить только в официальном порядке, киностудией руководит Ежи Гофман, изложите, пожалуйста, ему свои соображения, а он передаст их мне», — прерывает меня Байдор. Отходит на три шага, возвращается и добавляет: «А в частном порядке: вы сделали прекрасный фильм».

— Шизофрения.

— В итоге Байдор подсказывал мне, как обыграть цензуру, только старое название фильма — «Время наказания» — не удалось отстоять. Мало того, заседание приемной комиссии министр назначил на 22 декабря 1985 г., рассчитывая, что большинство членов комиссии не придет. А между тем пришла Ванда Якубовская, пришли и Петельский, и Козневский — все. И случилось чудо: Якубовской фильм понравился, Козневскому тоже, они проголосовали за прокат в студийных кинотеатрах. Нас отправили на Берлинский фестиваль, где «Отсрочку» купили 11 стран, и фильм сразу зажил своей жизнью.

— «Последний паром» — это 1989 год.

— И последний фильм, запущенный в производство с участием цензуры. Гофман взял на себя личную ответственность за «окончательную художественную форму и идеологическое содержание фильма» — такие обтекаемые фразы тогда использовались. Мы выходим из министерства, я говорю: «Пан Ежи, это значит, теперь вы будете моим цензором?». Гофман, — не знаю, стоит ли это цитировать, — только махнул рукой: «Валяй, не бойся, снимай самый лучший фильм, остальное я беру на себя». Цензор пришел на показ в последний день существования своего учреждения: «Я мог бы вообще не приходить, но очень хотелось картину посмотреть». Поставил какую-то галочку и ушел.

— Кому ты обязан больше всего с точки зрения профессии?

— Эдварду Жебровскому — он читал сценарии моих этюдов, оценивал, объяснял. Я многим обязан Кесьлёвскому и Занусси. Кесьлёвский давал нам посмотреть фильм и после просмотра велел описывать его по памяти, кадр за кадром. За 10 кадров тройка. Пятерка была за 30, ее никто ни разу не получил. Это учило логике мышления образами. После киношколы решающей стала встреча с Гофманом и Хентинским, им я обязан своим дебютом. К Гофману меня направил Вайда: «В моей киностудии ваш сценарий „Отсрочки” цензура не пропустит. А Гофман член партии, но он порядочный человек, он будет сражаться за этот фильм, в его студии у вас есть шанс». Встреча с Хентинским продолжается по сей день, я обсуждаю с ним все свои новые проекты.

— Отношение критики тебя волнует?

— Да ты что! Я недавно встретил профессора Анджея Заваду, который в свое время преподавал нам в университете современную литературу. «А ты знаешь, Вальдек, сколько писателей дебютировало в 60 е годы? Хотя бумагу выделяли по лимиту — больше пятисот». И пятьсот литераторов переживали свой день триумфа, вдыхали запах типографской краски со страниц свежевышедшей книги. А какие на них были замечательные рецензии! И скольких из них мы сегодня помним? Время все расставляет по своим местам.

Вела беседу Анна Жебровская

 ______________________

¹Здесь и далее курсивом — по-русски в тексте. — Ред.