Анна Валентинович — пани Аня — еще при жизни стала легендой польской «Солидарности». Скажем больше: если бы не она — дата крушения коммунизма могла бы отодвинуться. В помещенной ниже ее знаменитой беседе с Ханной Краль она об этом не говорит («...вы уж наверно сами знаете, так что нет смысла повторять»). Знают, к сожалению, не все. Дело было так. На четвертый день забастовки на Гданьской судоверфи все требования бастующих (повышение зарплаты и возвращение на работу уволенных) были удовлетворены. «Я помню, — вспоминает пани Аня в своей книге «Тень будущего», — как Лех Валенса покрикивал на людей, что забастовка окончена и чтобы они шли по домам. То же повторяли заводские репродукторы. Тогда меня остановил морской офицер Тадеуш Щудловский: „Вы свои дела уладили, а как же те, кто вас поддерживал? Ведь их теперь раздавят”. Тогда мы с Алиной Пеньковской побежали в зал техники безопасности, чтобы по радио призвать людей остаться, но оно было уже выключено, так что мы побежали к проходной №3. Нам удалось закрыть эту проходную, а потом еще две. Я боялась, что уже слишком поздно. Из 16 тысяч бастующих осталось 300 человек. Возле проходной №2 стоял Валенса на аккумуляторной тележке. Я его оттуда стащила. Когда он увидел, что люди возвращаются, то попросил, чтобы ему позволили дальше руководить забастовкой». Эту историю подтверждает множество свидетелей, в том числе и рапорт ГБ: «Валенса однозначно заявил, что цели забастовки он считает достигнутыми. Тогда Борусевич и Валентинович, а также Казимеж Шолох с группой лиц решили продолжать забастовку, упрекая Валенсу в предательстве».
Вероятно, именно тогда зародился конфликт Анны Валентинович с Валенсой, ставший впоследствии ее навязчивой идеей. Харизматический Лех Валенса всячески старался отодвинуть ее на задний план (что ему довольно быстро удалось), а безграничная доброта пани Ани на этот единственный случай не распространялась. Она считала, что человек, ставший во главе «Солидарности», должен быть «рыцарем без страха и упрека». А Валенса таким не был. Следы этого конфликта видны до сегодняшнего дня: 3 мая 2006 г. президент Лех Качинский вручил пани Ане орден Белого Орла, а премьер Дональд Туск в своем выступлении 4 июня 2009 г. среди имен героических женщин «Солидарности» даже не упомянул Анну Валентинович...
В январе 1981 г. я приехал в Гданьск, чтобы задать пани Ане глупейший вопрос. Дело в том, что уже тогда я решил составить и издать книгу, «которая позволила бы русскоязычным читателям познакомиться с подлинными документами материалами, чтобы он мог сам, а не под влиянием газет, телевидения или досужих вымыслов, узнать о том, как начиналась „Солидарность”». В книжку я хотел включить и только что опубликованную беседу с пани Аней — тоже своего рода документ и, быть может, наиболее близкий русскому читателю: судьбы миллионов советских женщин были слишком похожи на судьбу пани Ани... Она сидела в маленькой комнатке, и сама была маленькая и энергичная, чем-то похожая на Наташу Горбаневскую или польскую диссидентку Нину Карсов (которая потом и издала эту книжку в лондонском издательстве OPI). Я рассказал об этом проекте и спросил, не повредит ли это «Солидарности». Все-таки издательство эмигрантское, с непонятными источниками финансирования... Пани Аня рассмеялась: «Если нам что и повредит, то уж ваша книжка в последнюю очередь! А вообще я буду очень рада, если это получится. Я ведь сама родилась на востоке, на Украине, и тамошние люди мне не чужие...»
Добавлю лишь, что эта беседа почти тридцатилетней давности была перепечатана в «Газете выборчей» 19 апреля 2010 г., через 10 дней после смерти пани Ани. Да будет ей земля пухом!
Александр Бондарев
- Фото: Agencja Gazeta
АННА ВАЛЕНТИНОВИЧ — на вопрос о том, как все началось:
(Нужно, чтобы мы знали всё с самого начала, и тогда, может, сумеем понять, что произошло. А именно: что произошло 14 августа 1980 года, в двенадцать часов с минутами, когда при входе на Гданьскую судоверфь Анна Валентинович увидела стоящих в воротах и ждущих ее женщин с цветами, и услышала, как какие-то люди просят ее подняться на экскаватор и сказать несколько слов).
Мне пятьдесят один год, родилась я [в городе Ровно] на Волыни.
У меня были мать, отец и брат. Когда началась война, отец пошел на фронт, брата забрали и вывезли1, а мать умерла от сердечной болезни. Меня приютили чужие люди. Вернувшись в Польшу, я начала ходить по деревням и наниматься на работу: летом — на жатве, осенью — продавать кухонные ножи, которые мои хозяева делали из старых кос. А зимой хозяева самогон гнали, и я ночью следила, чтобы котел не разнесло, а днем носила на спине мешок с бутылками — на продажу. В обмен на ножи и самогон мне давали муку, картошку и керосин, которые я носила обратно к моим хозяевам.
Приехали мы в Гданьск. Хозяева получили от ЮНРРы2
кобылу и корову, паничи в школу пошли, а я должна была хозяйством заняться. Я-то в школу не ходила, разве что до войны, тогда я четыре класса кончила, хоть в бумагах и пишу, что семь. Нужно было анкету заполнить, чтоб на курсы сварщиков поступить, и я написала, что четыре, а товарищ один говорит: «Что ты, Аня! переделай на семерку». Из четверки совсем нетрудно семерочку сделать, ну, так и осталось, хоть по правде я уж никогда потом и не училась, разве что на курсах для неграмотных на верфи да на курсах сварщиков.
Хозяева мои богатели, у них уже и лошади были, и свиньи, и жеребята, пять коров и куры, и они уже работников себе нанимали. Я вставала в четыре утра, чтоб всю живность накормить и приготовить завтрак для работников, а в семь шла в поле работать и коров пасти, возвращалась в семь вечера, доила коров, шла с серпом и тележкой за крапивой для свиней, через соломорезку ее прокручивала, потом в двенадцать ложилась, а в четыре вставала скотину кормить.
Я все это не к тому говорю, чтоб винить кого-то, а чтоб в точности все передать, как оно было.
Однажды заметили мы в кустах перед домом — там самшит рос — какую-то могилку. Решили ее на кладбище перенести, и я начала уже копать, но это не могилка была, а коробка закопанная. Я ее открыла — а там золотые часы, брошки и колечки, а одно особенно красивое было, как змея трижды обвившаяся, с глазом голубым, — но тут хозяйка прибежала, всё к себе в подол ссыпала и унесла.
В сочельник поставили мне на кухне тарелку и принесли облатку для причастия. Я не хотела одна сидеть, и пошла к лошадям, и поделилась своей облаткой с кобылой Злоткой. Уж такая была это кобыла красивая, в приводе по кругу ходила как артистка, не шагала, а танцевала прямо, мышцы все напряжены — вот, так! — и после двух кругов уже вспотеет вся, такая была нежная да деликатная. Я ей пожелала к Рождеству что положено, а она заржала — если такие вещи не нужны, так вы вычеркните потом, я говорю только, чтоб всё в точности было, вы ведь сами спрашивали.
В середине лета решила я отправиться куда глаза глядят. Шла, шла да и заснула, дальше иду и думаю, что делать. Лучше всего было б жизни себя лишить, но как? Хозяева мои из павшей скотины мыло делали, и я видела, как едкий натр быстро растворяет все-все косточки. Хорошо было б немного этого натра раздобыть, да где? Так я себя жизни не лишила и дальше пошла.
Попала я в пекарню, да так и осталась, потому что стояли там целые корзины с белыми булками, и представьте себе только, что могла я их есть сколько хотела. Как будто так и надо — булки лежат, а я беру и ем. Никто не говорит, что брать нельзя, я и беру — и ем сколько захочется.
Сколько я добрых людей в своей жизни встретила! И тех, что позволили мне белые булки есть, и тех, что задаром полуподвал отдали под жилье, и тех, что печку подарили, чтобы я ее в полуподвал поставила (если что отморозишь, то лучше такой печки не придумаешь, только нужно сначала намазать тело керосином, а потом греть на открытом огне, пока керосин не испарится), но важнее всех был один человек, который сказал: что ты тут сидишь? На верфь иди, получишь специальность и станешь человеком.
Я тогда всю ночь не спала. Молюсь Матери Божьей Остробрамской, а сердце в груди так и бьется: только бы приняли меня на эту верфь, только бы приняли. Но Матерь Божья меня услышала, и в ноябре 1950 года приняли меня на курсы сварщиков. Восьмого ноября, чтоб совсем точно было, вот тут печать стоит, а рядом — другая, восьмого августа 1980 года, об увольнении. Тридцать лет — совпадение какое, правда?
Год спустя мой снимок в первый раз появился в газете, в статье «Наши передовики», и с того времени появлялся все чаще и чаще — перед Фестивалем молодежи в Берлине, по случаю Конгресса профсоюзов (мы тогда втроем поехали — Солдек, Голомбек и я — как делегаты от нашей верфи), а еще на Доске почета, что на площади. Я там в комбинезоне стою, во время работы, в одной руке держу маску, а в другой — сварочную горелку. Рядом со мной стоит Вишневская Ядвига — двести сорок процентов нормы, и Секула Эмилия — двести десять процентов. У меня были самые высокие показатели — двести семьдесят процентов нормы. Доска почета стояла перед дирекцией, а над ней красной краской было написано «ПЕРЕДОВЫЕ СВАРЩИЦЫ ИЗ БРИГАДЫ ИМ. РОЗЫ ЛЮКСЕМБУРГ».
Самым важным событием в те годы был Фестиваль молодежи в Берлине в 1951 году. Сначала мы провели две недели в подготовительном лагере, где нас учили разным вещам: как ходить строевым шагом, уметь петь хором «Эй, вы кони, вы кони стальные», а также отвечать на вопросы агентов империализма. Самое главное — это нельзя было дать себя уговорить остаться, а лучше всего было держаться своей группы и ни на чьи вопросы не отвечать вообще. Помню, один молодой шахтер из Силезии сказал тогда: если б ко мне подошел империалистический провокатор, откуда мне знать, как бы я тогда себя повел? В ответ на что поднялся товарищ из Ольштына, высокий такой блондин, и сказал: если уж сейчас товарищ не знает, как бы он себя повел, то что ж тогда будет в Берлине? И шахтеру пришлось написать заявление, что он неважно себя чувствует со здоровьем, и вернуться к себе в Силезию.
Что до меня, то я сидела тише воды, ниже травы, и повторяла сама про себя, что уж я-то наверняка ни перед каким провокатором даже рта не раскрою.
18 августа у нас в Берлине было первое посещение выставки, чешской. Мы ходили по ней по двое, а при выходе глядим: нет нашего товарища из Ольштына, того высокого, что не был уверен, как поведет себя шахтер. Устраиваем перекличку, считаемся — нету. Идем к себе, где нас разместили, никому ни с кем разговаривать нельзя, а с чужими и подавно... Ну и с тех пор каждый день убывало по одному, по два делегата, только уже без переклички и пересчитывания. Нам только строго-настрого запретили рассказывать, когда вернемся, что произошло, а если кто спросит, то говорить, что, мол, вражеская пропаганда.
Я об этом фестивале так подробно рассказываю, потому что это было важное событие в моей жизни: впервые я сама столкнулась с ложью, и впервые моя организация велела мне обманывать других.
7 сентября 1952 года родился мой сын. Об отце его рассказывать не буду, потому что не стоит: еще перед свадьбой он показал свое истинное лицо, и я решила не выходить замуж.
Жила я с моим ребеночком какое-то время в доме матери и ребенка, а потом написала письмо Болеславу Беруту, и мне дали квартиру. Вот это и есть та самая квартира, на улице Грюнвальдской, комната и кухня, 53 квадратных метра, летом вся насквозь солнцем просвечивается.
АННА ВАЛЕНТИНОВИЧ — в ответ на мое замечание, что ее история — это биография образцового рабочего, как Ванды Гостиминской, или Апрыаса, или братьев Бугдол, — при этом, однако, никто из этих людей не стал во главе забастовки. Можно ли вообще указать какой-то определенный день, какое-то событие, которое мы могли бы считать началом того пути, который привел ее к воротам Гданьской судоверфи 14 августа 1980 года?
В коллективе нашего цеха я была представительницей Лиги женщин. Раз в неделю мы собирались и распределяли премии и взыскания. Каждый выдвигал на премии «своих людей», и, когда дело доходило до моих женщин, денег уже не было. Я протестовала и говорила, что это несправедливо.
Как-то раз нам выделили три тысячи злотых. Мы собирались их разделить между десятью рабочими, каждому по триста, но оказалось, что денег уже нет: их получили трое членов комитета, каждый по тысяче. Впрочем, двое из них, как люди говорили, всё равно были вынуждены отдать эти деньги председателю комитета, который постоянно покупал лотерейные билеты и никак не мог выиграть. Я тогда публично заявила, в первый раз, что у нас забирают деньги, которые полагаются рабочим. На другой день мастер шепотом сообщил мне: пани Аня, звонили насчет вас и велели явиться... если вы оттуда не вернетесь, как быть с ребенком?
Меня спрашивали, не слушаю ли я зарубежные радиостанции. Я сказала, чтобы они не прикидывались и что дело вовсе не в радио, а во вчерашнем заседании. На работу я вернулась через несколько часов. Вы думаете, что это можно считать началом?
(Нет, наверное, нет. Подобных историй с премиями, заседаний и допросов были тысячи, только вот люди, которых вызывали «на беседу», обычно потом переставали выступать на собраниях, а Анна Валентинович по-прежнему продолжала говорить об обидах и несправедливости.)
АННА ВАЛЕНТИНОВИЧ — на вопрос, не боялась ли она.
В 1964 году я вышла замуж. А год спустя заболела раком.
После операции меня облучали радием сто четыре часа, а когда я выходила из больницы, то врач сказал, что у меня еще в лучшем случае пять лет жизни.
Срок, который мне назначили врачи, кончился в 1970 году. Сразу же после этого разразились декабрьские события — этот вопль, это слепое отчаяние, с которым люди вышли на улицы.
Я подумала: пять лет прошло, а я живу. Если Господь Бог даровал мне жизнь, то ведь, верно, для того, чтобы я как-то по-умному с ней поступила. И раздумывала: что бы это такое могло быть.
Я знала, что в одиночку мне с большой неправдой не совладать, так что начала я с мелких дел. Собрала я у людей в цеху карточки на молоко, за которым они ходить должны были в дальнюю столовую, принесла из дому кастрюлю, кипятила это молоко и разносила всем по рабочим местам. То же самое и с супом: уговорилась я с одним человеком, который мне суп в цех привозил, разогревала, а как все поели — мыла посуду. Не за счет работы, конечно, а во время перерывов.
Пришел ко мне мастер и говорит, что я на публику работаю и что рабочие должны ходить в столовую. Отнесла я посуду обратно и снова раздумывала: что делать. Перед цехом был участок земли, я его вскопала и засеяла цветочками, но тут приходит мастер и говорит: «Что, неймется себя показать, да?» — Я ничего такого, пан мастер, не хочу, — отвечаю, — хочу только, чтоб цветочки росли, — но он снова запретил, и больше я садик не разводила.
Скучала я. На кране у меня работы было на четыре часа, не больше (я на кран перешла после операции), цветочки сажать нельзя, суп разогревать тоже нельзя, так я сижу наверху и вяжу на спицах. Как-то раз слышу — тишина внизу. Подаю сигнал, гляжу — товарищ по цеху пишет мне на полу: ЗАБАСТОВКА. Я бегом вниз, а там уже толпа стоит, и директор объясняет, что премии разделяются так, как постановил премьер. Я кричу: ведь премьер обещал нам, что систему распределения мы сами разработаем. Как я это крикнула, люди и говорят мне: иди к микрофону! Повторила я снова о премиях, но добавила еще, чтобы сейчас мы все шли работать, а дирекция сообщит нам, что она решила. Люди снова пошли работать, — и только в тот день, 20 мая 1971 года, руководство обратило на меня внимание. Не то, что я людей бастовать звала, а что работать — люди-то меня послушались! Не уговоров начальника, не дирекции, а именно меня — это и заставило мое начальство призадуматься.
АННА ВАЛЕНТИНОВИЧ — на вопрос — повторный — о том, не боялась ли она.
В октябре 1971 года умер мой муж, а сын пошел служить в армию. Десятого похороны были, а двадцать пятого сын уехал — осталась я одна.
Чего же мне было бояться, раз я одна осталась?
За мужа бояться не приходилось, потому как самое страшное уже случилось.
За сына тоже, потому что он уже взрослый был.
За себя тоже нет, потому что я знала, что Бог даровал мне жизнь, хоть всё еще и не понимала в точности — почему. Так чего же бояться? Нет, страх тут у меня не присутствовал.
К тому же все время у меня занимали работа, кладбище, да поездки к сыну в Устку. Под каждое Рождество брала я в одну руку сумку с могильными лампадками, а в другую — всякую снедь для сына, вначале шла на могилку к мужу и зажигала свечи, а потом ехала к сыну. На могиле я говорила: «Вот, Казик, как оно всё получается. У всех сегодня близкие вместе с ними, а вы оба каждый в своем мире, и не могу я добраться до вас одновременно. Так и кружу, как космонавт, между вашими мирами — разве это справедливо?»
Крест своему мужу я своими руками сделала. Сама его сварила, и оцинковала, и покрасила по белому фону черной краской, как береза получилось. Лампадки я поставила на очень длинные прутья и иногда двигала ими и чувствовала, как они достают до гроба. Я говорила: — Казик, ты меня слышишь? это я. — И рассказывала обо всем, что случилось в цеху в этот день. Когда забастовка закончилась, я прямо с верфи побежала на кладбище. — Казик, — кричу, — Послушай! Мы победили!
АННА ВАЛЕНТИНОВИЧ — на вопрос, когда она поняла, что нужно делать.
После Декабря [1970 г.] я думала: теперь-то уж наверняка все переменится, ведь не может же быть, чтобы после этих выстрелов, после этой крови все осталось по-старому, но оказалось — может.
Я помогала тогда двум женщинам, пани Лёде, парализованной уже двадцать лет, с хроническим полиартритом, и пани Алиции, восьмидесятитрехлетней старушке, у которой не было родных. Мать Терезу из Калькутты однажды спросили, что она может дать человеку за полчаса до смерти. Она ответила: веру, что он не полностью одинок. Я не могла ничего сделать для многих, для всех обиженных сразу, так что я думала, что помогу хоть пани Алиции.
Два года назад я впервые услышала о свободных профсоюзах. Я не знала, что это такое, но сразу во мне зародилась мысль, что если бы у нас были настоящие профсоюзы, то мы не были бы так беззащитны перед произволом и подлостью. Я начала искать людей, которые могли бы мне это всё растолковать. Я удивилась, когда их увидела в первый раз, потому что это были люди из интеллигенции, которые хотели помочь нам, рабочим. Это были хорошие люди, и они действительно хотели нам помочь. Я рассказала о них товарищам по цеху и принесла почитать разные вещи о профсоюзах.
После этого у меня начались неприятности. Рабочим запретили со мной разговаривать, а начальник цеха определил мне территорию, по которой я имела право передвигаться: от проходной до раздевалки и от раздевалки до рабочего места. В цеху у меня был обозначен участок от входа до сетки, а поскольку туалет был уже за этим участком, то для меня специально сделали ключ от другого туалета, в соседнем цеху. Каждый шаг за предназначенную мне территорию считался самовольным уходом с рабочего места.
В сентябре я решила уйти на пенсию. Перед пенсией людям всегда дают более высокий разряд без экзамена, но для меня устроили экзамен. Я сдала его, и тогда начальник цеха сказал рабочим: «Хотите, чтобы она получила разряд? Тогда снимите плакат». Плакат висел с июня, со времени визита Папы, и никто не хотел его снимать, но раз от этого стало зависеть, прибавят ли мне зарплату, люди сказали: ладно, и сняли плакат.
Все это было довольно тяжело выносить, и меня поддерживала только мысль, что я не одна, и что еще могу молиться. Мы молились ежедневно, во второй половине дня, в костёле Пресвятой Девы Марии в Гдыне. Мы по многу раз вслух повторяли молитвы за уволенных с работы, чтобы их приняли обратно; за судей, которые выносят несправедливые приговоры; а прежде всего за то, чтобы у нас всегда хватало смелости стать на защиту другого человека.
В январе меня перевели на работу в другой цех. Там было трое людей, которым дали специальные задания: бригадир обязан был следить, чтобы я не отлучалась, старший группы — чтоб не разговаривала, а пани Ядвига должна была беседовать со мной запросто, по-женски. Перевод этот был незаконный, поскольку в трудовом соглашении это не предусматривалось, и поэтому я обратилась в комиссию по трудовым спорам. Комиссия по трудовым спорам передала дело в апелляционную комиссию, апелляционная комиссия — в суд, суд — в апелляционную комиссию, и через полгода, согласно законному решению суда, меня вернули обратно на прежнюю должность в мой цех. Шли недели, а никто этого решения выполнять не собирался. В связи с этим я сама явилась в свой цех, но начальник стал у меня на дороге и велел уходить. На следующий день в проходной на меня набросились четверо из охраны, схватили за руки, забрали пропуск и затащили в караульное помещение.
Ежедневно я приходила на работу, в согласии с решением суда, но работать мне не позволяли. В какой-то день меня запирали на ключ в раздевалке, на другой охранники задерживали силой в караульном помещении, на третий ничего особенного не происходило, разве что директор заявил, что решение суда ему не указ, и так далее. 9 июля охранники вызвали машину и отвезли меня в отдел кадров. Здесь, после тридцати лет работы на Гданьской судоверфи, мне вручили справку об увольнении за нарушение трудовой дисциплины, характеристику и дали деньги под расчет. В характеристике было написано: по статье 52, за самовольный уход с работы, хоть я приходила изо дня в день и отмечала табельную карточку.
Служащая, что оформляла мое увольнение, сказала мне: — Пани Аня, это просто ужасно, что они с вами делают, мне две таблетки реланиума пришлось принять, иначе я б просто не смогла все это оформить.
Я спросила: — А почему вы, собственно, это делаете?
— Если не сделаю, уволят, — ответила та, — а тогда придет кто-нибудь другой и сделает то же самое.
— Так пускай этот другой тоже этого не делает. И еще другой — тоже. Всех ведь не уволят.
Почему люди не понимают такой простой вещи, как вы думаете?
АННА ВАЛЕНТИНОВИЧ — на вопрос, думает ли она, что люди злые.
Когда началась забастовка, с людьми стало происходить что-то странное. Люди сделались добрыми. Сразу, в один день. Даже один такой, из самых худших моих гонителей, начал как-то смело говорить в микрофон, но этого уж я не выдержала и рассказала, как он вел себя раньше. Возникла не очень приятная ситуация, так что Лешек [Валенса] должен был успокоить всех, кто был в зале. — Прошу всех, чтоб все сели, — сказал он, — и вели себя достойно, как подобает христианину. Я сам выведу этого человека, чтоб ничего дурного с ним не случилось.
И проводил его до проходной, за проходную даже, через толпу, которая там его ожидала.
Этот человек был тут у меня недавно и просил у меня прощения.
Все у меня теперь просят прощения, и все со мной такие милые и добрые. Охранники, что мне руки выкручивали, говорят: добрый день, пани Аня, — и даже пропуск не хотят проверять. Мастера, что следили, чтобы я только своим туалетом пользовалась, меня поздравляют, а пани Ядя, что беседовала со мной по-женски, сказала: — Я с Вами, пани Аня. Во время забастовки я как-то пошла к ним с журналистом из Англии — и так уж они мне обрадовались! — Мы вынуждены были все это делать, пани Аня, потому что боялись, — говорят. — Ну, а теперь уже не боитесь? — спрашиваю. — Нет, теперь нет. — И мы кинулись друг другу на шею. Так что, я думаю, зла в людях, может, и нет — только вот боятся они очень.
АННА ВАЛЕНТИНОВИЧ — на вопрос о дне 14 августа.
В то утро я была в нашей поликлинике у врача. Кто-то сказал: забастовка. Я поглядела на подъемные краны за стеной. Они не двигались. На всякий случай я вернулась не к себе домой, а к знакомым, в сороковую квартиру. Около двенадцати прибежала ко мне соседка и говорит: директор за тобой машину прислал. Я сказала, что отсюда не выйду и пусть подъедут к самому подъезду. Машина подъехала, я в нее вскочила и мы поехали. В двенадцать с минутами я вошла на верфь. При входе стояли какие-то женщины с цветами, и оказалось, что цветы были для меня. Кто-то сказал, чтоб я поднялась на экскаватор. Я поднялась и увидела огромную толпу людей, как во время визита Папы. Над толпой я заметила транспарант: «ТРЕБУЕМ ВЕРНУТЬ ВАЛЕНТИНОВИЧ».
Я крепилась, чтоб не заплакать.
Потом я сказала: — Спасибо вам всем, — и спустилась с экскаватора.
Ну, а затем все мы пошли в зал техники безопасности, чтобы посовещаться, а остальное вы уж наверно и сами знаете, так что нет смысла повторять.
Вопросы задавала Ханна Кралль
«Тыгодник повшехный», 11.01.1981
Перевод Александра Бондарева
Русский перевод был напечатан в парижской газете «Русская мысль» (13.08.1981) и в книге: Как начиналась «Солидарность». Составление, перевод и примечания Л.Шатунова [А.Бондарева]. London: Overseas Publ. Interchange, 1981.
______________________
1 После сентября 1939 года, когда по соглашению с Гитлером Красная Армия оккупировала восточные области Польши, местное население в массовом порядке вывозили на восток – в Сибирь и Казахстан. В числе вывезенных был и старший брат пани Ани, которого она с тех пор так и не увидела. — Прим. пер.
2 UNRRA – администрация ООН по вопросам помощи и восстановления; на территории освобожденных из-под гитлеровской оккупации европейских стран действовала до конца 1946 года. — Прим. пер.