5 / 2010
Ежи Груза

Влажный воздух отдавал прелостью. Актера поразил вид подгнивших досок, заменявших сетки на бетонных столах для настольного тенниса. Нищета. Кто-то зажег костер, подбросил мокрых листьев, дымом тянуло по всей округе. Военный с портфелем держал за руку ребенка, мальчика или девочку — не понятно. Они стояли, уставившись на огонь. Актер пытался угадать, что их сюда привело. Может, выдалась свободная минута, и мужчина забрал малыша из детского сада, а может, он разведен и в установленные судом часы имеет право встречаться с ребенком, но чем тут заняться, куда пойти с такой крохой... Везде уже были, самое простое — прогулка...

Они не разговаривали — просто смотрели на огонь... Офицер, наверно, погрузился в воспоминания, а ребенок впервые увидел костер да и сам огонь, наверняка, тоже. Где сейчас малышу увидеть горение, разве что по телевизору — какой-нибудь пожар в гостинице, — а настоящее пламя, пожирающее дерево, листья, все подряд? Удивительное превращение живой материи, твердого тела в пепел, дым, свет и тепло... Ребенок большими глазами глядел на чудо, с которым не может сравниться ни батарея отопления, ни лампочка, ни электрический обогреватель. Языки пламени, настоящие, жадные! Дитя не знало, что в наказание за огонь, подаренный людям, Прометею ежедневно удаляли печень без анестезии.

Актер любил придумывать биографии случайно встреченным людям. Как правило, они получались далекими от реальности. Он хотел спросить о чем-нибудь офицера, но передумал. Сел на край скамьи, окаймлявшей спортивную площадку, — за спиной осталась ровная серая стена заднего фасада театра с редкими окнами грим-уборных — и машинально взглянул на часы, до начала спектакля оставалось еще много времени.

На площадке находились две команды. Неподалеку были свалены в кучу дешевые куртки и штаны. Играли в футбол. Ожесточенно, яростно сражались за очки, но как-то иначе, с достоинством... без ругани, боевых кличей и отчаянных воплей из-за незабитого гола. Среди них немолодой человек в кепке, тоже с портфелем — видимо, судья, правда, без свистка и с лицом, как у портового грузчика. Быстрыми шагами он мерил небольшое поле из конца в конец... При грубом нарушении правил или когда мяч попадал в ворота, все смотрели на него внимательно и сосредоточенно... Не более десятка болельщиков сидели с противоположной стороны, среди них две-три девушки, — весь матч в неестественной тишине и напряжении.

И вдруг его осенило.

Глухонемые!

Актер встал и направился к театру. Сегодня был дневной спектакль. История последних семи часов жизни Иисуса Христа, в сопровождении рок-музыки. Он играл главную роль попеременно с другим исполнителем.

Непонятно, почему, но люди на спортплощадке вызывали у него раздражение. По его ощущению, было нечто неуместное в том, что глухие занимаются спортом, который сам по себе должен быть принадлежностью здоровых, сильных и веселых. Он знал, что не прав, и злился, поскольку никак не мог избавиться от мысли об искусственности этого зрелища без обычного звукового сопровождения. Скандирование и крики, характерные для футбольных матчей на стадионах, так и стояли у него в ушах. Здесь же все были безмолвны и нерадостны — как игроки, так и болельщики.

В тесном театральном коридоре он, уже одетый в длинный белый саван, среди суеты перед началом спектакля в недоумении остановился перед режиссером.

— Почему я сегодня не играю? — спросил актер, внезапно бледнея.

— Потому что ты недостоверен и неубедителен. К тому же у тебя живот! Сегодня в зале будет человек, в котором я очень заинтересован.

— Что у меня?! — повторил актер, точно не веря своим ушам.

— Да, у тебя живот! Когда ты висишь на кресте, это очень заметно...

— Живот! Да там одни мускулы! Давай... — он схватил режиссера за руку, — давай, ударь меня сюда! Ударь!..

— Я не собираюсь публично бить Христа ниже пояса.... Тем более тут, в коридоре.

— Это живот?!

— Ты рехнулся! — режиссер вырвал руку и одернул пиджак. — Ты неорганичен и недостоверен! Не я один так думаю...

— А кто еще?

— Например, Иуда.

— А Мария Магдалина?

— Сам спроси.

Режиссер отошел, по дороге делая замечания апостолам. Мария Магдалина наблюдала за этой сценой издалека.

Актер несколько раз ударил себя, напрягая пресс, но быстро сник и притих. Он поднял вверх правую руку, словно прощая или благословляя своего мучителя и судию.

Со стороны грим-уборных шел уже новый Христос, в точно таком же белом саване. В узком коридоре им едва удалось разминуться, не задев друг друга. В глазах дублера блеснула ирония с оттенком торжества и превосходства...

— Хвала тебе... — пошутил было он, но осекся под серьезным взглядом снятого с роли товарища.

Со сцены доносились звуки увертюры. Начинался спектакль. С ним ездили по провинции уже довольно долго. Он немного стерся, увял в неприспособленных залах и грязных декорациях, потерял энергию и остыл из-за отсутствия отклика со стороны случайной публики.

— «Mein Reich ist nicht von dieser Welt!» — неожиданно гаркнул актер, снимая белый саван и натягивая джинсы.

— Тсс... идиот! — шикнул на него костюмер. — С ума сошел!?

— «Mein Reich»... а как по-нашему? — повернулся он к костюмеру, вдевавшему нитку в иголку. — «Царство Мое не от мира сего...» Это не я, а наш язык звучит неубедительно и не годится для того, чтобы воодушевлять миллионы. Представь себе речи Гитлера или Геббельса по-польски или по-чешски — смех в зале!

Он встал у открытого окна и снова рявкнул: «Mein Reich ist nicht von dieser Welt!». А эхо повторило: «Welt! elt! elt!..». Никто не отозвался. За окном простирался печальный пейзаж, дым от костра тянулся среди бараков и дворовых спортплощадок, а глухонемые все так же играли, молча и сосредоточенно.

Костюмер пришил пуговицу и откусил нитку зубами.

— А мне из иностранных языков больше всего нравится французский...— сказал он и бросил на актера томный взгляд, сопровождаемый трепетанием ресниц.

— «Mon royaume n'est pas de ce monde...», по-французски тоже фигня!

Он решил выйти из театра.

В коридоре сквозь приоткрытую дверь увидел на сцене Иисуса Христа, благословлявшего толпу. Актеры стояли на коленях в смиренном восторге, воздев руки к небу... Видимо, коллега был более убедителен.

— Нет! Это ложь! — подумал он. — Лжет, лжет! Он лжец! — Резко повернул обратно, перепрыгнул через несколько ступенек и снова оказался в грим-уборной. «Mein Reich ist nicht von dieser Welt»? — рывком стянул джинсы вместе с трусами и заметался в поисках савана. Нашел и принялся надевать. Костюмер театральным жестом прикрыл глаза ладонью.

В коридоре наткнулся на Марию Магдалину.

— Ну и как? — спросил он сквозь зубы.

— Что «как»?

— С ним лучше?

— Вот что я тебе скажу...

— Лучше не говори.

Он чувствовал, что теряет ее. Видел, как они обсуждали перед спектаклем сцену забрасывания камнями, после предательства Иуды... У них был контакт. Она поддакивала, он обнимал ее за плечи, но как-то властно, без этого налета: мужик, баба... Их объединяло великое дело... Служение Христа и его сила — ее обожание и женственная мягкость. Они хорошо смотрелись! Ему всегда не хватало силы и независимости от окружающих. Чтобы завоевать «низы», надо летать высоко. Он был добрым. А был ли Христос всегда добр? Он должен быть... твердым! Та сцена в храме с бичом в руке...

— Как ты на него засматриваешься! — крикнул он.

— Потому что так должно быть, — ответила она спокойно. — Магдалина очарована Христом, покорена, захвачена, поглощена, пленена, порабощена, парализована! Ты сам мне так говорил.

— Но на меня ты так не смотрела!

— Потому что я тебя знаю...

— Я кажусь тебе убедительным?

— Тебе надо попробоваться на роль Иуды, — сказала девушка после паузы.

— Что?!

— Мария Магдалина, сцена у костра... — раздался голос помощника режиссера из хрипящего громкоговорителя.

— Иду... — она ушла, крутя задом.

— Прекрасно!.. Выйду вместе с ним на сцену. Вместе с этим узурпатором. Пусть выбирают: зрители, коллеги-актеры и она, Мария Магдалина...

Он чувствовал, что она изменяет ему с тем, другим, уплывает, вырывается из круга его личности, его обаяния и мужской силы...

— Ну и прекрасно, пожалуйста, сделаем последнюю попытку! Решим — да или нет! Испытаем «достоверность» на сцене, за кем пойдут. Так было, когда Иисус Христос жил на земле. Тогда тоже стоял вопрос о достоверности... и Христос победил. И он тоже должен победить! Или погибнуть на глазах товарищей, публики... и этой распутницы!

С какой легкостью она отдала сопернику всё, что было лишь для него одного: жесты, взгляды, прикосновения... разрез на юбке — «мной обладавшим несть числа!»...

— Как она бесстыдно раскорячивается, нагибаясь... Девка!

Он выйдет в сцене с Пилатом, и пусть решают сами!

— «Кто тот несчастный у моего порога»? — поет Пилат, и тут вдруг смотрит — а на сцене два Иисуса Христа! — «Я, я это Он», — скажет тот, настоящий и достоверный. — «Я царь иудейский», «Царство мое не от мира сего, о нет!»... Поглядим, кому поверят... Или он встанет перед Иродом — рядом с тем! Они одинакового роста, такой же белый саван, волосы, борода... «Пошел прочь, ты, Иудейский Царь!»... «Вон из моей судьбы!» — требует Ирод. — Мысли мелькали в голове актера как молнии. — Нет, лучше в сцене ареста. Пусть Иуда выбирает, кого поцеловать... пусть покажет, кого он посылает на смерть, на страдания. Меня, меня! Спорю на что угодно!

Он хрипло засмеялся, но тут же посерьезнел — решился:

— Сейчас или никогда!

Скрипки заплакали горестно, пронзительно.

Вся малость людская была в этой музыке: душевный надлом человека и победа Бога.

Он свободно вышел через боковую кулису на сцену и к удивлению помощника режиссера и актеров запел, опережая дублера...

— «Иуда, ты целованьем предаешь...»

Увидев двух одинаковых Иисусов, Иуда опешил, а остальные актеры, воины, апостолы и первосвященники вросли в землю, как жена Лота. В другой пьесе все померли бы со смеху вместе с сидящими в зале — но здесь случилось нечто невероятное. После долгой паузы Иуда, как загипнотизированный, двинулся в сторону того, кто вторгся только что на сцену, и поцеловал его в щеку — словно другого актера, с которым он уже час играл спектакль, не существовало вовсе. Воины бросились на Христа, указанного Иудой. Дублер выбежал за кулисы, а зрителям показалось, что тот, второй, лишь почудился Иуде, что в момент своего ужасного предательства Мастера и Учителя он видел перед собой двоих, а может, вообще ничего не видел ...

Спектакль шел дальше с небывалой энергией и воодушевлением до самого финала — сцены распятия и гибели в гаснущем луче света...

Режиссер не решился еще раз подменить исполнителя главной роли.

— Всё, ты уволен, вычеркнут, тебя нет! — кричал он в коридоре, когда актер явился с поклонов, держа букет, на котором была фамилия другого.

Остальные в молчании снимали костюмы и смывали грим вазелином... Дублер вырвал у соперника из рук букет и выбросил в окно. Мария Магдалина отвернулась, а Иуда швырнул в него серебристым пиджаком.

Он не пошел вместе со всеми в автобус. Отправился в гостиницу пешком. В потертых джинсах, застиранной рубашке, он снова превратился в ничем не примечательного молодого человека, вполне органичного в своей заурядности и обыкновенности. Проходя мимо глухонемых, которые, несмотря на сгущавшиеся сумерки, продолжали свою странную игру, он поднял руки к небу — жест, знакомый ему по изображениям святых, — и благословил этих несчастных. И свершилось чудо!

Внезапно послышался шум голосов, восклицания, возгласы досады, ругательства... проявления бурных страстей; болельщики обрели дар речи и воспользовались им по-своему — дико, грубо, обнажая темные стороны своей души, демонстрируя самые низменные инстинкты, слюня слова, валяя их в дерьме: «У, бля...».

Без звука футболисты на площадке были мужественны, благородны, сильны и таинственны.

Актер решил больше не испытывать свою достоверность. Оставил театр, перестал играть, забросил пение, степ, профессию. Устроился сварщиком на судоверфь. Иногда только воздевал руки жестом: «Идите все ко мне», — но товарищи считали это манией. Правда, излишне нервные неожиданно успокаивались, хромые начинали с легкостью ходить, горбатые выпрямляли спину, а слепые протирали глаза, не веря богатству красок мира. Ему еще не верили, и лишь когда на ладонях появились стигматы и стали немного кровоточить, его забрали в больницу. Когда он вознес руки над медбратом, тот, к удивлению дежурного врача, вдруг пал перед пациентом на колени и поцеловал край белого больничного одеяния.