Даниэль Ольбрыхский
Дорогие друзья!
В Москву я приехал впервые, когда мне было 20 лет. С Беатой Тышкевич и Анджеем Вайдой мы представляли его фильм «Пепел». И было это 20 лет спустя после окончания войны. Поскольку мы празднуем сейчас 65 ю годовщину победы над фашизмом, скрыть не получится: и мне исполнилось 65.
Я всегда обращался к вам: «Друзья», — потому что у меня было и есть здесь очень много друзей. К сожалению, многих из них, таких как Смоктуновский, Высоцкий, Окуджава, уже нет среди нас. Жаль, а то бы они увидели, как мемориальные мероприятия в Катыни, катастрофа польского президентского самолета, приобщение миллионов россиян к фильму Анджея Вайды «Катынь» высвободили у вас и у нас что-то необыкновенно прекрасное и благородное.
- Даниэль Ольбрыхский на могиле своего друга Владимира Высоцкого на Ваганьковском кладбище в Москве (3 мая 2010 г.). Фото: В. Мастеров
Реакция ваших властей и простых людей вселяют в меня веру, что я имею право вслед за нашим великим поэтом XIX века Адамом Мицкевичем говорить вам «друзья» от имени миллионов поляков.
Эта пробуждающаяся к жизни весна, несмотря на смоленскую трагедию, весна, про которую я думал, как и Анджей Вайда, что никогда не дождусь, позволяет мне призвать: не упустим момента, когда у наших народов появилась возможность быть ближе друг к другу, чем когда-либо в истории.
Считаю для себя честью быть среди вас, но скажу бесстыдно: приглашая меня сюда, вы были правы.
27 февраля 1945 г., когда я появился на свет, война еще шла, но уже к западу от моего места рождения. Не могу сказать, что я был младенцем-ветераном. В то же время отношу на свой счет участие в Варшавском восстании. Я пережил его — не знаю, каким чудом, — с 1 августа 1944 г. целые 63 дня во чреве моей матери.
Ровно 30 лет спустя Владимир Высоцкий ехал с Мариной Влади через Варшаву в Париж. По дороге они собирались остановиться у меня. Варшава на полпути. Володя остановил свою машину перед мостом через Вислу. Уселся на берегу, как рассказывала потом Марина. Долго смотрел на возрожденный после полного разрушения во время восстания Старый Город. И, вероятно, увидел его глазами русских солдат — пламенеющий в 44-м году. Глазами, как это сказано у него, танков, которые получили приказ остановить атаку, пока Варшава не истечет кровью и не будет истреблена до конца. Там же, на берегу, он уже начал что-то писать. Через полчаса они были у меня. Володя прочитал нам стихотворение «Дороги... Дороги», которое заканчивается так:
В моем мозгу, который вдруг сдавило
Как обручем, — но так его, дави! —
Варшавское восстание кровило,
Захлебываясь в собственной крови...
Дрались — худо, бедно ли,
А наши корпуса —
В пригороде медлили
Целых два часа.
В марш-бросок, в атаку ли —
Рвались, как один, —
И танкисты плакали
На броню машин...
Военный эпизод — давно преданье,
В историю ушел, порос быльем, —
Но не забыто это опозданье,
Коль скоро мы заспорили о нем.
Почему же медлили
Наши корпуса?
Почему обедали
Эти два часа?
Потому что танками,
Мокрыми от слез,
Англичанам с янками
Мы утерли нос!
А может быть, разведка оплошала —
Не доложила?.. Что теперь гадать!
Но вот сейчас читаю я: «Варшава» —
И еду, и хочу не опоздать!
Потом он приезжал в Варшаву еще не раз. Мы виделись в Париже, в Москве. Размышляли над тем, почему нам так трудно праздновать общий День Победы. Мы оба знали, что мешает этому мерзкая политика.
И вы, русские, и мы, поляки, любили и любим его песни. Потому что в них — бунт. Бунт против нашей общей действительности после войны. Против другого тоталитарного чудовища, которое выжило. Против бесчеловечности сталинского тоталитаризма.
Вайда, отца которого поглотила катынская трагедия, я, деда которого, командира Армии Крайовой в Подлесье, несколько месяцев спустя после войны расстреляло НКВД, миллионы поляков дождались этих вселяющих надежду на будущее минут. Володя, к сожалению, не дождался. А ведь он только на семь лет старше меня.
Спустя 40 дней после смерти моего русского брата я был на его свежей могиле. 2 сентября 1980 года. В Польше за два дня до этого Валенса подписал «августовское соглашение» с властью. В Польше начал разваливаться режим. А Володя не мог этого увидеть. Я же видел, как вокруг Ваганьковского кладбища пламенели костры. Из поломанных гитар, которые крушила и поджигала молодежь. Вернувшись в Варшаву, написал вот такое стихотворение:
Под грохот злой гитары
Нам Вера сердце рвет,
И хрип Надежды старой
По струнам нервов бьет.
Но, как всегда, безвестен
В грязи дорожный след.
И душен мир, и тесен —
Всё не так, братишка, нет...
Под крик твоей погони
Свои нас мучат сны.
Гордо мчимся — волки, кони,
А вокруг все те же псы!
Их свора с диким лаем
Нас хочет разогнать.
Волки, волки, наши стаи
Не пора ль соединять?
С волчьей нашей земли
Щерим свои клыки —
Не будем бить гитары
— Склейте гитары и вы!
(Пер. Андрея Базилевского)
А теперь вот что. Мне 65 лет. А в 65-ю годовщину Победы в параде на Красной площади впервые на моей памяти будут маршировать польские солдаты. Впервые ваш премьер-министр, причем в Катыни, подчеркнул вклад польских воинов в победу над фашизмом. От Берлинга и до Андерса. И тех, кто был в Армии Крайовой. А значит, и парней моего деда. Польские солдаты промаршируют здесь через несколько дней. Знаю, вы примете их сердечно. Так же, как сердечно сумели ласково обнять нас, поляков, в эту нашу тяжелую весну.