— В каком году вы стали следить за событиями в Польше?

— Польша нам стала интересна, когда мы занялись социологией, — с 1963-1964 года.

Первая социологическая лаборатория была создана в Ленинградском университете на философском факультете. И там мы начали осваивать азы эмпирических исследований. Из стран, куда можно было выехать, Польша в этом отношении была самой привлекательной.

— Вы сами искали контакты с поляками или так складывалось?

— И так, и сяк. Мы — я и Вера Водзинская [Вера Васильевна Водзинская, социолог] — сразу поехали к ним учиться. Приехали на целый месяц.

Первый раз — чуть ли не 40 лет назад.

— А как вы узнали, что именно в Польше можно учиться?

— Ну, мы знали по литературе, что поляки имеют давнюю социологическую традицию. На разных языках, включая английский, публиковалось довольно много работ поляков. Тот же Новак или Щепанский. «Польский крестьянин в Европе и Америке» Томаса и Знанецкого — это классика.

— Вы польский учили когда-нибудь специально?

— Практически польский разговорный я вполне понимал, сейчас лучше, потому что многократно бывал там. Язык близкий.

— Вы читали польские газеты?

— Я по-польски читаю плохо, поэтому предпочитаю на английском. Поляки выпускают социологический ежегодник на английском, где публикуют наиболее важные статьи. Кроме того они посылали мне свои публикации на английском. А польские книги — о чем книга, понимаю, специальная терминология понятна. Есть, конечно, некоторые различия. Например, термин «prоbka», т.е. «выборка», мы освоили в общении с Ханой Павельчинской, и от нее же узнали, что блок вопросов о социально-демографических данных респондента на польском звучит лучше, чем по-русски, — «метричка», а наше «паспортичка» — язык бюрократа.

— Если по годам судить, то в какой период было наиболее сильное влияние польской социологии на наших социологов?

— Начальный период — 1960-е годы, потому что у нас тогда из литературы по методологии исследований почти ничего не было. Имелись работы русских социологов вроде Ковалевского, Елены Кабо и других, но — читать было нечего. Наши социологи многое заимствовали у западно-европейских авторов; Питирим Сорокин был абсолютно оригинален, так его Ленин выслал на «философском корабле» вместе с Бердяевым и другими выдающимися мыслителями. Между прочим, Сорокин в 1931 г. основал социологический факультет в Гарвардском университете и возглавлял его до 1942 года. Он был избран президентом Американской социологической ассоциации. Подшучивали над ним, посмеивались, потому что Питирим создал теорию (теорию цивилизационных циклов), согласно которой общество проходит повторяющиеся стадии — доминанта рационального, эмоционального, потом снова рационального, а в будущем — гармония. И царство любви. И вот над этим посмеивались. Но когда он оставил пост президента АСА, ему дали исследовательский грант, он нашел какую-то коммуну квакеров, где нашел подтверждение своей идеи: там царствовала любовь. После революции в России, в период гражданской войны, он писал о голоде, насилии и т.д. Собственно, за это и выслан был, не за то, что сочинил первый социологический учебник, изданный Петербургским университетом... Питирим Сорокин очень хотел приехать в Ленинград. Мой коллега Андрей Здравомыслов написал ему, что мы создали социологическую лабораторию, и он ответил поздравлением, отправил книжную посылку. Ни одной книги мы не получили, все были изъяты в «спецхран».

— Каким было значение польской социологии для советской социологии?

— Очень большое. К тому же много книг было переведено с польского на русский. Просто потому, что Польша была в составе СЭВ, все-таки соцлагерь. Книга Щепанского «Основные понятия социологии» в то время служила настольным учебным пособием, сейчас она уже устарела, конечно.

— Щепанского вы сначала на польском читали? Или как это было?

— Нет, Щепанский на русском вышел.

— Кто его переводил?

— Книга вышла в издательстве «Прогресс» в 1969 году. Перевод с польского М.М.Гуренко, а научный редактор и предисловие академика А.М.Румянцева. Румянцев был организатором первого академического института социологии, назывался он Институтом конкретных социальных исследований. Именно он собрал в ИКСИ тогдашних пионеров возрождения социологии в стране, шестидесятников. Б.Грушин, И.Кон, Н.Лапин, Ю.Левада и другие создавали там атмосферу творческого энтузиазма. С приходом Н.Руткевича, которому Борис Грушин приклеил прозвище «Бульдозер», все эти люди либо были изгнаны, либо ушли сами.

— А вот из нынешних один единственный в России сегодняшний иностранный почетный член Академии наук по социологии — это Петр Штомпка.

— Это ошибка. Единственный почетный член РАН — Гидденс. Штомпка отказался от избрания почетным членом. Но тогда, видимо, шла переписка с ним.

Перевод книги П.Штомпки «Социология социальных изменений» (М.: Аспект-Пресс,1996) редактировал (с английского) я. Штомпку я считаю не только одним из крупных социологов, но одним из тех, кто является лидером деятельностно-активистского направления в социологической теории. Свою теорию он называет теорией Social Becoming. Он сам затрудняется это выражение на русский перевести, хотя русский знает великолепно... «Становление общества». Общество все время становится, все время в развитии, все время в движении. Таким образом, история — это не естественно-исторический процесс, как считал Маркс, а социально-исторический процесс, люди делают общество. Вот так случилось, что именно в России была социалистическая революция. Из теории Маркса следовало, что революция возможна в наиболее развитой капиталистической стране. Ленин счел, что она возможна в наиболее слабом звене капиталистической системы, и большевики совершили октябрьский переворот, революцию. Но, согласно активистскому подходу Штомпки и других приверженцев этой парадигмы (Э.Гидденса, А.Турена, например), не только организованные массы изменяют социальные институты, социальные структуры. Обычные люди, если они обладают достаточными ресурсами (энергичны, влиятельны и т.д.), своей повседневной деятельностью способны производить социальные изменения, устанавливать новые правила социальных отношений.

В Польше есть настоящее гражданское общество. Оно было и в советское время, сегодня — тем более. В ПНР существовали различные «сполечности» — сообщества, товарищества. Приезжая в Варшаву, я наблюдаю свидетельства гражданского общества в повседневности. Студенты приветствуют друг друга «Честь, коллега!». Во-первых, «коллега», значит, из одной корпорации и, во-вторых, «Честь» — это не просто «привет», а именно уважение достоинства другого. В 1960-е на нас сильное впечатление производила вольница в среде студентов, которая в Советском Союзе была немыслима. В то время в Варшаве была масса любительских театров, маленьких театриков, они помещались в небольших подвальчиках...

— О польском опыте. Вы уже начали говорить про гражданское общество. Чем он ценен для нас? Что мы можем оттуда взять?

— Взять ниоткуда мы ничего, в общем, не можем. Потому что всё, что ни берется, всё превращается во что-то другое — кентавр получается. Ну, парламент, допустим. У нас что, парламент? Трудно сказать. У нас что, председатель Думы — спикер? Он похож на председателя Верховного Совета, скорее управляет думцами, чем контролирует регламент. Штомпка, между прочим, предложил в ситуации заимствования инокультурных образцов уточнить, в чем состоит культурный лаг. Он отметил, что лаг первоначально обнаруживается в заимствовании терминов, понятий, содержание которых поначалу наполняется смыслом, не соответствующим оригиналу.

— А поучиться чему мы можем или опять же ничему не научимся?

— Учиться можно. Пушкин, который установил нормы современного русского языка и владел им несопоставимо лучше, чем мы с вами, сказал о Петре I, что тот «прорубил окно» в Европу. Не дверь открыл, но окно, чтобы учиться и оставаться самими собой. Глубокий смысл в этом. Он прекрасно понимал, что Россия не станет Германией и Иван Гансом тоже не станет.

— Тогда в какой степени можно вообще говорить о влиянии?

— Надо пробовать. В науке, в отличие от политики, заимствование идей и практик — нормальный процесс. В реформировании общества — иногда получается, чаще — нет. Мы провели совместно с канадскими социологами сравнительное исследование трудовых отношений на промышленных предприятиях («Становление трудовых отношений в постсоветской России» / Под ред. Дж. ДеБарделебен, С.Г.Климовой, В.А.Ядова. М.: Академический проект, 2004). И в Канаде, и в России существуют жесткие правила взаимоотношений руководитель — подчиненный. Но там работники следуют установленным правилам, у нас — далеко не всегда. Предпочитают договариваться к взаимному интересу. Рабочего, неоднократно приходящего на работу пьяным, мастер обязан уволить. Но он, как правило, договаривается с пьяницей: сегодня ступай домой, отработаешь завтра в ночную смену и без положенной доплаты.

— Солидарность, идею солидарности неплохо бы у нас как-то применить...

— Если говорить о солидарности как таковой, не о движении, которое зародилось в Гданьске, то какая у нас солидарность? Наше общество настолько разобщено, дезинтегрировано, колоссально дезинтегрировано, одни — «свои», другие — не просто «не свои», но чужие и даже враждебные. Одно из наших исследований — мониторинг сдвигов социальных идентичностей, кого люди могут назвать «Это мы» и кто такие «не мы». Так вот, когда мы используем факторный анализ, т.е. выявляем пучки близких корреляций ответов на этот вопрос, мы находим, что в одном кластере как «не мы» — чиновники, милиция, бандиты, пьяницы. Представляете? Вот кто такие «не мы». Мы — хорошие. Но, правда, мы пьяниц и чиновников специально не опрашивали.

— Польских социологов вы всех назвали значительных?

— Ян Щепанский, Стефан Новак, Иоланта Кульпинская, Зигмунт Бауман, Ежи Вятр, Ян Жигульский, Влодимеж Веселовский, специалисты в социологии труда, с которыми мы дружно работали в совместных проектах стран СЭВ, публиковали общие статьи — Адам Сарапата, Казимеж Доктур... Очень многие. Польская социология — это мировая социология, одними из первых крупнейших социологов были поляки. И до сего дня это мировая социология. Дважды поляк был президентом Международной ассоциации. Я был два срока вице-президентом, но потому, что представлял советских и позже — российских социологов, а Ян Щепанский и Петр Штомпка представляли польскую социологию.

Надо сказать, что польская социология в целом настолько заметна, что когда был создан лет десять назад в Будапеште Европейский международный университет Сороса, то его базовые факультеты и кафедры были определены в тех странах, где наиболее сильна данная дисциплина. Так вот именно в Польше находится факультет социологии и политических наук Европейского университета. Я там часто бываю с лекциями и для встречи с коллегами. Немало российских студентов готовят свои диссертации в Варшаве.

Одним из первых моих знакомых поляков стал Зигмунт Бауман — великий человек. В первый мой приезд в 1960 х Бауман дал мне хороший урок. Только что вышла моя книга, она называлась «Идеология как форма духовной деятельности общества» [Л.: ЛГУ, 1961. 122 с.], и я очень гордился, потому что там был не только Маркс и Ленин, но и Плеханов. Плеханов спорил с Лениным и утверждал, что идеология — это рационализированная массовая психология. А что она в России представляет? — идею справедливости, а не коммунизма, которую надо вносить в массы. В общем, я гордился. И, конечно, я использовал многих западных авторов: К. Маннгейма, М.Шелера, обсуждал теорию стереотипизации Липпмана. Бауман взял книгу, прочитал и говорит: «Ты же это не читал и этого не знаешь. А здесь ты исказил...» Короче, мы с ним очень подружились на этой почве. И до сих пор он иногда посылает мне советы, что следует прочитать. Когда я послал ему нашу статью по итогам сопоставления социальных идентичностей поляков и россиян, он ответил теплым письмом, где сказал, что лучшего подарка к своему дню рождения не получил. А дальше язвительно: «Но зачем вы теоретизируете? Забыл, что сказал Маяковский? — Не пишите больших полотен во время революции, всё полотно изорвут». Бауман — один из лидеров постмодернизма в социологии. Все его последние книги изданы на русском, он бывает в Москве, выступал на наших семинарах в институте.

Другой выдающийся социолог, с которым я знаком, это Щепанский. Во время войны он был отправлен на принудительные работы шахтером. Помню забавный случай. Был конгресс в Варне (как раз там Бауман за столом доверительно сообщил нам — Грушину, Леваде, Шубкину и мне, — что эмигрирует в Англию). Мы приехали за день до начала конгресса, и Грушин предложил отправиться ловить мидии. Ловить — не то слово, они липнут на камнях. Мы руки все исцарапали, ноги исцарапали. Мидий наскребли и готовим костер, чтобы сварить. Поверху прогуливается Щепанский, кричим: «Ян, иди сюда! Мы мидии варим». Он встал в позу и произнес: «Польский крестьянин не интересуется такой штукой, как мидии». Он намекнул нам, что приехал не ради мидий (знаменитая работа «Польский крестьянин в Европе и Америке»), и вместе с тем на свое досоциологическое прошлое, так как, правда, он действительно из крестьян. Так вот, Щепанский был близок к Гереку, входил в кабинет, что называется, без звонка. Понятно, что он был членом ПОРП, хотя, конечно, он был за «социализм с человеческим лицом», как пытались сделать в Чехословакии, где революцию подавили советские и немецкие танки. Они же хотели нормальный социализм, ничего более. Щепанский однажды мне рассказывает: «Я ходил к Гереку, я ему говорил, что не надо делать, что надо делать. Я ему оставлял записки. Всё впустую! Я перестал ходить к Гереку».

Иоланта Кульпинская перевела нашу книгу «Человек и его работа», изданную на русском в 1975 г., и считала ее для поляков приличной книгой. Поляки плохие книги не переводили, и мы это ценили. Кульпинская работает в Лодзинском университете. Польша — небольшая страна, поэтому ездят туда-сюда. Она два часа в Варшаве читает лекцию, потом у себя в Лодзи ведет занятия. Иоланта Кульпинская отличалась тем, что решительно всё выругивала. Ну, всё решительно — такой склад ума. Считала, что ни черта у нас никогда не получится. И валила всё в основном на характер славян: мы славяне, мы такие...

Не могу не сказать об Анне Павельчинской. Как еврейку ее отправили в лагерь смерти. Она была прикована к стулу, ноги были перебиты, но работала много. Друзья привезли меня к ней на встречу. Помню отчетливо: Анна, сидя в каталке, предлагает напитки. Прием как прием. Я спрашиваю о лагере: «Вы как социолог обязаны написать об этом». Говорит, что книга уже в издательстве. Она считала, что в лагере люди теряли человеческое лицо. Есть фильмы и рассказы о том, что были и герои. Нет, она вновь подчеркивала, что все были разделены, теряли человеческое лицо.

Один из видных польских социологов — это Влодзимеж Веселовский, очень активный член Международной ассоциации, он был в исполкоме МСА. Мы подружились. Он как-то по-российски дружен — приглашает домой. Поляки не обязательно приглашают в дом — в ресторанчик обычно. А тут так, чисто по-русски.

Был случай, когда я убедился в том, что близость славянских языков, где некоторые слова имеют совершенно разный смысл, может оказаться серьезным препятствием для слаженной и крайне ответственной работы. По заданию министерства атомной промышленности мы изучали, в какой мере особенности национальной культуры сказываются на сотрудничестве советских инженеров с венгерскими, финскими и болгарскими специалистами атомных электростанций. И, представьте себе, несходство между русскими и венграми или финнами в культуре трудовых взаимоотношений было меньшим барьером в сравнении с тем, что мы наблюдали в Болгарии. Венгерские специалисты не понимали, почему советские партнеры предлагают задержаться на работе и проверить, нормально ли товарищи из другого подразделения что-то там рассчитали. Венгерский специалист не сомневался в их добросовестности, советский не был в этом уверен. В Болгарии же главная заковыка состояла в том, что многие специальные термины звучат одинаково, но имеют разные смыслы. В управлении атомным реактором это может привести к катастрофе. Все индикаторы на станциях трех стран обозначались двуязычными надписями, но во время дежурства приходилось предельно напрягаться, чтобы не допустить ошибки в понимании команд и распоряжений.

Среди социологов у меня масса близких товарищей. Ясинская-Каня, к примеру, с которой непременно общаемся, если бываю в Варшаве. Всех назвать было бы трудно.

Мне повезло познакомиться с Ханной Хмелевской, которая в 1980-е годы была видной журналисткой левого журнала «Поглёнды». Она приезжала в Москву, мы с ней много-много говорили. Конечно, говорили в духе того, что потом движение «Солидарность» реализовало практически. Ханку Хмелевскую я навещал в Польше несколько раз, но последняя наша встреча была за завтраком в моей гостинице, полчаса. «Солидарность» пришла к власти, Хана бежала интервьюировать кого-то.

В заключение — о нашей нынешней работе с польскими коллегами. Здесь есть предыстория сотрудничества. Я многим обязан Стефану Новаку [(1925-1989), польский социолог, профессор Варшавского университета]. Он был подлинный диссидент, в открытую. Изучал настроения в среде студентов, был любимцем студентов. В частности, Новак показал, что взгляды студентов на социализм отличаются от официоза. Мы его много раз приглашали в Ленинград, и он очень хотел приехать в Советский Союз, но ни разу его не выпустили из страны. Новак был выдающимся методологом. Можно сказать, что Стефан был моим учителем в методологии исследования. Занимался со мной как со студентом у себя дома, объяснял, как и когда использовать факторный или кластерный анализ, другие методы. В классику социологической литературы он вошел как автор методологии перевода концептуальных определений на операциональные («триада Новака»). Мы подолгу разбирали техники фиксирования ценностных ориентаций (его «конек» в то время), в чем я вполне ориентировался, но понял, что в сравнении со Стефаном — профан.

Наследником Новака по кафедре социологии и методологии Варшавского университета стал бывший его аспирант Кшиштоф Косела. И так случилось, что мы начали сотрудничать в общем проекте, который, кстати, поддержал Бауман. Это был проект ЕС — сравнение социальных идентификаций поляков и русских. (В России книга по итогам исследования с участием польских авторов была опубликована под названием «Россияне и поляки на рубеже веков. Опыт сравнительного исследования социальных идентификаций (1998-2002гг.)» / СПб.: Издательство РХГА, 2006.

Каким образом мы начали работать вместе? Помог Штомпка. В Кракове Петр Штомпка организовал международный симпозиум по проблемам посткоммунистических преобразований. Я представил некоторые результаты двух волн наших массовых опросов и говорил об идентификационных сдвигах россиян. В кулуарах попросил Штомпку рекомендовать польского коллегу, заинтересованного проблемой. Он назвал Коселу. Первое, что мне бросилось в глаза в кабинете Кшиштофа, — кресло Стефана Новака и над креслом — портрет учителя. К сожалению, Новак не дожил до победы «Солидарности». Его воспитанники активно поддерживали движение.

В исследовании социальных идентификаций, о котором я упомянул, мы использовали свою и предложенную коллегами методики (с польской стороны кроме Коселы в проекте участвовали Кристина-Эва Селлява-Кольбовская, Мирослава Грабовская, Тадеуш Шавель). Польская оказалась интереснее в каком-то смысле. Респондент должен был ранжировать сорок карточек с наименованиями разных общностей, спрашивалось какие группы людей или общности ему ближе, какие далеки или не относятся к нему вовсе. И что вышло? Поляки, почти 85%, на два первых места ставили карточки: «мы — поляки», «мы — католики» и где-то дальше карточки по близости с семьей, друзьями и т.д. А у нас на первых местах — семья и друзья, а карточка «я — гражданин России» — далеко к низу ранжированного порядка.

Когда мы разрабатывали методику, Кшиштоф мне говорит: “Владимир, у вас должна быть национальная идея. У вас очень много говорят о национальной идее. Давай впишем в строку «идентификация»: «Я — сторонник национальной идеи»”. Я отвечаю: «Мы шиш получим тут — ничего». — «Ну, давай поспорим на бутылку хорошего коньяка». Мы этот коньяк выиграли, потому что национальную идею поддержало процентов шесть из представительной выборки по всей нашей стране.

Обсуждаем, почему не только национальной идеи нет, но и гражданская солидарность намного слабее, сравнительно с поляками. Кшиштоф говорит примерно так: “Я, мой дед и мой прадед родились при гимне «Еще Польша не погибла». Ты же родился при «Интернационале», потом «Нас вырастил Сталин», потом «Нас вырастила партия на верность народу», а сегодня российский гимн на ту же мелодию, а слов ты не знаешь»”. Я говорю: «Конечно, я слов не знаю». — «И какая может быть к черту солидарность?» Я бы сказал сейчас, что в последние годы президентства Владимира Путина гражданскую солидарность власти пытаются формировать путем использования жупела враждебного для «великой державы» окружения — от США до... Эстонии и Грузии. МакЛелланд называл такого рода мотивацию «мотивацией избегания», в отличие от достижительной мотивации (avoidance — achievement motivation). Для достижительной мотивации необходима солидаризирующая мобилизующая общенациональная цель. Ее нет — люди ушли в частную жизнь, равнодушны к политике, всё меньше участвуют в выборах своих представителей в высшем и местных органах власти.

Наш коллега по проекту Томаш Зарицкий (светлая ему память) интерпретировал различия польской и российской национальной идентичности формулой «культурный капитал versus политический». Для россиян остается значимой идентичность, ассоциированная с государством, причем сильным, польская же — вырастает из национальных и культурных традиций.

Один из выводов по итогам проекта: интеллигенция, интеллектуалы пользуются в Польше большой популярностью в народе. В России, к сожалению, этого нет. Причины, видимо, коренятся в исторически устойчивом недоверии властей к инакомыслию «яйцеголовых».

При Ярузельском социолог Адамский стал министром культуры, задрал нос кверху (показывает на себе, как человек «задирает нос») — поляки народ гордый. В нынешней Польше, рассказывал Косела, президент регулярно встречается с учеными-гуманитариями за чашкой чая. Выслушивает и прислушивается к их суждениям о состоянии дел в стране.

Главное направление наших исследований в последние годы — социальные преобразования в посткоммунистических странах. Я знаю, что польские экономисты и социологи советовали правительству не слушать инструкции Всемирного банка, строить экономику, опираясь на свои традиции. Они говорили: если мы вышли из Европы и хотим вернуться в Европу, то следует учитывать, что чехи, венгры, поляки из «разных Европ» вышли. Одни вышли из Европы немецко-австрийского типа, где центральная власть жестко контролировала местные бюджеты (близко к понятию рестрибутивной экономики). Польша — из Европы французского типа, где, наоборот, провинции и местные коммуны достаточно самостоятельны в распоряжении своим бюджетом. Так давайте делать так, как во Франции, чтобы наши регионы были более самостоятельны.

И теперь — самое главное о сегодняшнем российско-польском сотрудничестве в социологии. Мы с паном Кшиштофом инициировали ежегодные студенческие семинары попеременно в Варшаве и в Москве на факультете социологии Государственного академического университета, деканом которого я имею честь быть. В 2007 г. наши студенты представляли свои работы в Варшаве, в следующем году мы принимали польских студентов. Было заключено официальное соглашение между двумя университетами. В университетских бюджетах предусмотрена финансовая поддержка студенческих семинаров. В этом году был поддержан исследовательский проект об исторической памяти поляков и россиян. Мы с профессором Викторией Семеновой (руководителем проекта с российской стороны) и двенадцатью студентами накануне Рождества отправляемся в Варшаву на очередной, теперь уже научный семинар.

Начатое в шестидесятые годы сотрудничество в социологии продолжается и развивается, несмотря на временами напряженность во взаимоотношениях между политическими и экономическими верхами двух стран.

Беседу вела Татьяна Косинова

Записано 16 декабря 2006 года в Москве, дома у В.А.Ядова

Авторизовано 7 ноября 2009

Владимир Александрович Ядов родился 25 апреля 1929 в Ленинграде в семье интеллигентов. Окончил философский факультет Ленинградского университета в 1952, в 1958 защитил кандидатскую диссертацию, в 1968 — докторскую диссертацию по методологии социологических исследований. Ведущий российский социолог, пионер проводившихся в СССР эмпирических социологических исследований, один из создателей ленинградской социологической школы, автор первого в России учебника по методологии социологического исследования «Стратегия социологического исследования», автор диспозиционной концепции регуляции социального поведения личности.

В середине 1960-х принимал самое активное участие в создание НИИ комплексных социальных исследований (НИИКСИ) Ленинградского университета. Первое исследование, проведенное социологической лабораторией этого института, касалось бюджетов свободного времени рабочих Кировского завода. В дальнейшем эта тематика получила развитие в крупном проекте «Человек и его работа», который дал решающий толчок формированию оригинальных теоретических концепций. В 1963 его послали на стажировку в Манчестерский университет, позже он стажировался также в Лондонской школе экономики и политических наук.

Параллельно с научной деятельностью читал лекции в разных городах СССР. В 1975 перешел работать в Институт социально-экономических проблем (ИСЭП), где возглавил социологический отдел. В 1984 стал старшим научным сотрудником в Ленинградском филиале Института истории естествознания и техники. В 1988-2000 — директор Института социологии РАН. С 2000 — руководитель Центра исследований социальных трансформаций ИС РАН. Одновременно — декан факультета социологии Государственного академического университета гуманитарных наук.

Занимал руководящие посты в Международной социологической ассоциации, Международном институте социологии, Европейской ассоциации экспериментальной психологии, возглавлял Российское общество социологов, Институт социологического образования Российского центра гуманитарного образования, работал экспертом международных и российских научных фондов, председателем Диссертационного совета, членом Высшего аттестационного комитета РФ.

Основные публикации

Здравомыслов А., Рожин В., Ядов В. Человек и его работа. М.: Мысль, 1967.

Ядов В.А. О диспозиционной регуляции социального поведения личности. Методологические проблемы социальной психологии. М., 1975.

Саморегуляция и прогнозирование социального поведения личности / Под ред. В.А.Ядова. Л.: 1979.

Социологическое исследование: методология, программа, методы. Самара: Самарский университет, 1995.

Стратегия социологического исследования: Описание, объяснение, понимание социальной реальности. Учебник для вузов / В.А.Ядов в сотрудничестве с В.В.Семеновой. М.: Добросвет, 1998.

Здравомыслов А.Г., Ядов В.А. Человек и его работа в СССР и после. Учеб. пособие для вузов. М.: Аспект Пресс, 2003.

Материалы в Интернете: Социологический журнал. Специальный выпуск. 1999 // 2001.isras.ru/Publications/Yadov/JS_Spec_Issu.htm