2 / 2010
Юзеф Чапский

Необходимо довольно подробно объяснить, как и почему публикуемое ниже письмо оказалось на страницах «Культуры».

Оно было впервые напечатано 21 июля 1921 г. в Польше, в русской эмигрантской газете «Свобода»; на письме обозначена дата (июнь 1921, Москва), вместо подписи буква N. Не будучи советологом, могу лишь привести не слишком объемную, но для меня абсолютно убедительную информацию, что это письмо, перехваченное по дороге, якобы является письмом Ленина. Вот это письмо^*.

 

Москва, июнь 1921 года

Я устал. Я чувствую это с каждым днем все более и более, и меня невольно тянет отдохнуть за своими книгами и проверить своими объективными наблюдениями те выводы, которым я отдал всю свою жизнь. Нервы уже не те. Все больше и больше начинает нервировать мелочность окружающих, их мещанство, которое растлевает прочный организм партии. Государственная работа в такой форме, в которой она происходит сейчас у нас, положительно невозможна. Наша молодая бюрократия восприняла полностью все недостатки своих предшественников, и, по наивности, еще более углубила ту рознь, какая существовала ранее между правителями и управляемыми.

Наша ставка на коллективный инстинкт, который должен сдерживать членов партии, оказалась битой. Наши надежды на тот же коллективный инстинкт и классовое самосознание рабочих и крестьян также потерпели неудачу. Я вспоминаю теперь Вашу прощальную фразу, сказанную мне в момент моего отъезда в Россию в 17 году. Вы мне сказали, чтобы я не забывал того, что я совершенно отвык и разучился понимать дух русского рабочего и крестьянина, что годы эмиграции оторвали меня от возможности непосредственно наблюдать русскую общественность, и чтобы я был осторожен.

Нас всех захлестнула власть, захлестнул успех. Я сам увлекся возможностью поверить свои выводы на практике, глубоко веря в стойкость своей партии, в ее жизнеспособность. Бросив толпе широкие перспективы грядущих социальных реформ я старался разбудить у интеллигентного пролетариата, у рабочих и крестьян, самодеятельность, которая бы, проводя на месте директивы центра, дала бы фундамент грядущего социалистического государства, могущего служить образцом народам всего мира. Скажу Вам, что три года я колебался, три года я не решался сознать, что мы были неправы, что я выбрал ненадлежащие методы, но сейчас, подводя итоги всей нашей деятельности, я должен сознаться, что я был неправ, что переоценил силы партии, переоценил русского рабочего и крестьянина.

Скажу Вам кратко, что и русский рабочий, и русский крестьянин предал свои интересы, предал партию совершенно бессознательно в силу своей мягкотелости и рабской психологии, которая пересилила революц. подъем и остановила развитие рев. психологии на полпути. Наивность, детская культура, детская жестокость, полное непонимание и неумение понять необходимость работать на завтра, косность и тупость к восприятию новых идей, вот та плотина, перевалить которую оказалось не под силу нам, несмотря на все те действительно героические усилия, которые напрягала партия все эти годы. Если мы держимся, то держимся исключительно усилиями партии, которая тратит все свои жизненные силы исключительно на то, чтобы удержать власть и таким образом хоть немного продлить возможность перевоспитания социального мировоззрения и тем самым подготовить этап для дальнейшего развития и углубления социальной революции.

Но, я чувствую, что силы партии с каждым днем истощаются все больше и больше, что партию начинают разъедать внутренние дрязги и мелкое честолюбие отдельных лиц, которые ставят частные интересы выше интересов общих. Это борьба на массе всевозможных фронтов, окончательно нас доконает. Уже давно я видел неизбежность компромисса, неизбежность уступок с нашей стороны, которые бы могли влить в партию новые силы, подкрепить хоть немного изнемогающую кучку действительно беззаветно преданных делу работников. Без этого у нас не будет никакой возможности не только удержаться, но и просуществовать. Ставка на революционный милитаризм, которую ведут наши «Наполеоны», по моему мнению, будет бита и явится последним усилием нашей партии, которая погибнет, истощив весь запас своих жизненных сил. Я писал Красину о необходимости частным путем вступить в переговоры с эмигрантскими социалистическими кругами о возможности какого-либо компромисса. С такой же точно просьбой я обращаюсь к Вам как к своему старому другу и, кроме того, человеку абсолютно беспартийному. Вам легче будет установить контакт с нашей эмиграцией и легче будет договориться с ее руководителями. Не скрою, что я бы хотел получить от Вас какие-либо сведения в самое ближайшее время, так как время не терпит и лучше договориться сегодня, а не через полгода, когда, может быть, уже будет поздно. Жду Ваших писем в самом ближайшем будущем. Читая их, я отдыхаю, вспоминая Вас и наши цюрихские споры. От всего сердца приветствую Вас.

N

«Свобода», 21 июля 1921 г.

 

Мне не хотелось бы упустить ни одной подробности из тех, которые сохранились в памяти; попробую ее освежить, описав некоторые человеческие связи, которые заставили меня, молодого, не вовлеченного активно в политику студента Академии художеств, заинтересоваться этим письмом и всем, что непосредственно с ним связано.

*

Зимой 1918-1919 годов я познакомился в Петрограде с Дмитрием Мережковским и его женой, знаменитой поэтессой Зинаидой Гиппиус. Бывал у них, на Сергеевской, почти каждый день. Не было угля, не было хлеба, но споры о революции, о России, о Боге, о Достоевском и Ницше бывали горячими и страстными. У Мережковских я познакомился также с Дмитрием Философовым, который уже ряд лет с ними жил и тесно сотрудничал.

Той же зимой я вернулся в Польшу, годом позже покинули Россию Мержковские и Философов, нелегально перейдя советско-польскую границу. Я был первым, кто в Варшаве получил об этом известие и принял их. Присутствие в Польше Мережковского, всемирно известного писателя, который только что порвал с советской Россией, его лекции в Варшаве, подчеркнуто пропольские, были своего рода сенсацией. Через Струга мы организовали встречу Мережковского с Пилсудским. Тогда и зародилась идея широкого польско-российского сотрудничества, а точнее, совместных политических действий Польши Пилсудского и так называемой Третьей России, т.е. группы левой революционной русской интеллигенции, которая полностью порывала с фатальной национальной политикой «единой и неделимой» царской России и была готова бороться против коммунизма в России, диктатуры пролетариата, удушения всех свобод и всё более свирепого террора. Речь шла о борьбе во имя нового, тоже революционного, будущего России и новых польско-русских отношений. Тогда же была создана газета «Свобода»; редактором стал Дмитрий Философов; в редакционную коллегию входили, в частности, Мережковский, Зинаида Гиппиус, российский либерал Родичев, который прибыл с Запада в Варшаву на «премьеру» газеты. Центральной фигурой всего дела был, однако, Борис Савинков, который тоже тогда приехал в Варшаву, чтобы встретиться с идейно близкими ему давними друзьями — Мережковскими и Философовым. Савинков, один из лидеров партии эсеров, террорист царских времен, министр Временного правительства в 1917 г., пользовался в то время у русских революционных «левых» славой самого грозного врага Советов. Савинков знал Пилсудского еще с довоенных времен (не знаю, лично ли или только через партийные и революционные контакты); Дмитрий Философов в то время в Польше был человеком никому неизвестным.

Мережковский, обладавшим богатой фантазией, воображением и энтузиазмом, но одновременно политически наивный, уже видел Польшу, Польшу Мицкевича и Красинского, которая после победоносной войны с Советами «установит крест на стенах московского Кремля»! Рижский мир, признание де-юре Советской России стали для Мережковских горьким разочарованием; они демонстративно покинули «братскую» Польшу и поселились в Париже. В одном письме из Парижа Мережковский написал: «Даже если бы от этого должна была зависеть наша и ваша свобода, я этого паука (Рижский мир) проглотить не могу!»

Дмитрий Философов, в отличие от Мережковских придерживавшийся избранной им политической линии, основатель и бессменный редактор «Свободы», оставался в Польше до своей смерти (1940), в первые годы как представитель Савинкова и связной между ним и Пилсудским.

Савинков и Философов были, пожалуй, единственными русскими, которых Пилсудский несколько раз принимал в Бельведере, ведя с ними многочасовые беседы. «Мы пили ночью крепкий чай, сквозь окна видели старые деревья, кругом была полная тишина, как в старинном имении», — рассказывал мне Философов. Савинков восхищался личностью Пилсудского. Философов до самой смерти говорил о Пилсудском как о гениальном человеке (хотя не думаю, что считал правильным каждый его политический шаг) и сохранил более чем глубокую признательность маршалу за лояльное отношение к тем русским эмигрантам, которым тот доверял и которых какое-то время привлекал к своей восточной политике. После перехода Савинкова в Россию (1924), ареста его в Москве и смерти на Лубянке (убийства или самоубийства?), Философов стал в межвоенный период наиболее крупным и наиболее тесно связанным с Польшей представителем русской политической эмиграции.

Случилось так, что уже в эти первые годы независимой Польши я и моя сестра Мария Чапская находились в постоянном контакте с Философовым. Он сыграл большую роль в нашей личной жизни, открывал нам горизонты мысли, руководил нами. Наши отношения, которые не прерывались до самой его смерти, не имели ничего общего с его политической работой, с полностью исчерпывавшим его силы трудом по редактированию газеты, которая неоднократно конфисковывалась польской цензурой и подвергалась резким атакам правой и левой русской эмиграции и которая сумела выжить в неимоверно трудных, все более, как казалось, безнадежных материальных условиях. Отношения с нами были для Философова в определенном смысле, пожалуй, одной из возможных для него в то время отдушин. Он не просто отдавался своей работе — она его пожирала.

В России Философов уже перед I Мировой войной был известным эссеистом, основателем, вместе с Дягилевым, «Мира искусства», затем Религиозно-философских собраний (вместе с Мережковскими, Розановым, Минским и Карташовым); дружил с Блоком, Розановым, Шестовым, Белым, Ремизовым. Он был человеком исключительным — не только по интеллекту, но и по масштабу личности. Последний, польский период жизни Философова был наиболее важным и действительно героическим. Он писал для «Свободы» прекрасные статьи, разительные памфлеты, фельетоны на различные темы в области культуры и искусства, вел политическую полемику. Случалось, в день писал по три статьи!

А сколько было глубоких, далеких от всякой банальности статей о Польше. В 1939 г. был подготовлен к изданию сборник этих статей на польском языке (в переводах Марии Домбровской, Станислава Стемповского, Марии Чапской и др.) — материалы этой книги погибли в вихре войны.

Несколько сотен писем Философова, которыми располагали моя сестра и я и которые мы берегли как зеницу ока, погибли все. Приходится предположить, что и подшивки «Свободы» и «За свободу» (так называлась газета после одной из конфискаций, затем называлась «Меч») тоже погибли. Несмотря на долгие старательные поиски, редактор «Культуры» до сих пор на их след не напал^**. Я глубоко уверен, что утрата политико-литературного наследия Философова тех лет является невосполнимой для культуры, а прежде всего для историков и исследователей русской эмигрантской литературы того времени и до сих пор не изученных и почти забытых польско-российских отношений этого периода.

Именно в эти первые годы независимости, часто приезжая в Варшаву из Кракова, где я жил с 1921 г., я почти ежедневно видел Философова, слышал от него рассказы о его с Савинковым посещениях (иногда совсем недавних) Бельведера. Он также говорил мне, нечасто и кратко, о своих трудностях и даже о подпольной политической работе, о тяжелых конфликтах... Почему? Наверное, он доверял мне (и это доверие я никогда не обманул), а может быть, и потому, что я жил вне круга его деятельности. Газету «Свобода» я всегда читал внимательно.

*

В 1921 году я увидел в «Свободе» приведенное выше неподписанное письмо, которое печаталось как письмо коммуниста из Москвы. Это письмо настолько меня поразило, что я спросил Философова, кто может быть его автором. И Философов (помню как сейчас) ответил: «Представь себе, что это письмо Ленина, оно попало к нам, перехваченное по дороге!» Я не спрашивал, с какой тактической целью это письмо напечатано и кто и как его перехватил; это было время, когда множество различных агентов, полуагентов и двойных агентов различных разведок тайно и полуоткрыто курсировало между большевицкой Россией и западным миром. Как это письмо попало в «Свободу», не знаю — единственное, что помню определенно, это слова Философова: «Представь себе, что это письмо написано самим Лениным!» Эти слова, судя по самой интонации, которую я словно до сих пор слышу, были произнесены не как предположение, но с полной уверенностью. Причем я никогда не слышал из его уст легкомысленной передачи какой-либо информации, не говоря уже о фактах и событиях, связанных с его политической работой. Он взвешивал каждое слово, исключая всякую двусмысленность. Содержание этого письма я не раз вспоминал позже. А первое предложение о желании вернуться к научной работе или фразу о «мягкотелости» русского рабочего и крестьянина запомнил почти дословно. Но с течением лет уже не был уверен, не произошло ли невольной аберрации памяти.

*

Жан Лалуа (Laloy), французский дипломат и многолетний руководитель восточного отдела Quay d’Orsay¹, в конце прошлого года издал книгу «Le socialisme de Lеnine» (Desclеe de Brouwer, 1967). В этой книге, насыщенной текстами самого Ленина, Лалуа со страстью политического историка и добросовестного психолога пробует пробиться к живому Ленину. Меня особенно заинтересовали тексты, в которых можно ощутить сомнения Ленина, касающиеся дальнейшей тактики, сразу после польской войны и в период нэповской «передышки», — следы его разочарований и раздумий, не должна ли быть изменена линия большевицкой партии и была ли эта линия верной. Я написал автору после прочтения книги и упомянул о приписываемом Ленину письме 1921 года, цитируя его по памяти. Лалуа ответил, что очень бы хотел это письмо прочесть. Я написал, что редактор «Культуры» много лет безрезультатно разыскивает подшивки «Свободы» — газеты, в которой напечатано письмо. Весь комплект подшивок «Свободы» из большой русской библиотеки в Париже был вывезен в Германию за несколько недель до изгнания немцев — и там погиб.

Но вот недавно друг нашего журнала обнаружил в одной американской библиотеке несколько номеров «Свободы», в том числе и с упомянутым письмом, и прислал нам фотокопию!

 *

Некоторые тексты и цитаты в книге Лалуа тесно связаны с проблематикой письма.

Ленин пишет в январе 1921 г.: «Надо иметь мужество смотреть прямо в лицо горькой истине. Партия больна. Партию треплет лихорадка» ².

В июле 1921 г. Ленин начинает маневр поворота к новой экономической политике — нэпу. Он решительно настроен на этот маневр, а для этого необходимо безусловно сохранить целостность и единство партии, ибо только партия с железной дисциплиной сможет, когда вновь возникнут соответствующие условия, снова принять курс на социализм.

В мае того же года Ленин пишет: «Мы окружены всемирной буржуазией, караулящей каждую минуту колебания, чтобы вернуть „своих”, чтобы восстановить помещиков и буржуазию. Мы будем держать меньшевиков и эс-эров, все равно как открытых, так и перекрашенных в „беспартийных”, в тюрьме» ³ (разрядка моя. — Ю.Ч.).

Там же Ленин уточняет, что задача партии — «учиться государственному капитализму немцев, всеми силами перенимать его, не жалеть диктаторских приемов для того, чтобы ускорить это перенимание западничества варварской Русью, не останавливаясь перед варварскими средствами борьбы против варварства» ⁴ (разрядка моя — Ю.Ч.).

Письмо из «Свободы» написано в июне того же года! Оно отличается по тону от приведенных выше цитат из написанной в мае статьи. Как так? В мае Ленин хочет держать в тюрьме социалистов и эсеров, а в июне хочет вести переговоры с заграничными социалистами? Но это не первое и не последнее противоречие в текстах Ленина. Следует помнить, что опубликованное в «Свободе» письмо — это письмо частное, даже тайное, к беспартийному другу дореволюционных времен. Это Ленин интимный, пишущий более искренне, не скрывающий колебаний, без следов не только демагогии или пропаганды его полемических, а часто хищных статей и выступлений, но и даже без стремления навязать свою концепцию, — Ленин, не известный широкому кругу⁵.

Лалуа, сопоставляя даты и цитаты, пишет: «С момента, когда необходимо было снова привести в движение частную инициативу посредством возврата к индивидуальной заинтересованности прибылью не только в сельском хозяйстве, но и в промышленности и торговле, почему было бы не смягчить железную дисциплину, ввести местное самоуправление, не сотрудничать с небольшевицкими социалистическими партиями или хотя бы с их деятелями?» ⁶

И приводит при этом текст Ленина, написанный пятью месяцами позже, в ноябре того же года, который кажется попыткой ответить на вопросы Лалуа и продолжает мысли, содержащиеся в письме из «Свободы»:

«Спрашивается: если, испытав революционные приемы, вы признали их неудачу и перешли к реформистским, то не доказывает ли это, что вы вообще революцию объявляете ошибкой? Не доказывает ли это, что не надо было вообще с революции начинать, а надо было начать с реформ и ограничиться реформами?»

«Ответ менее ясен, чем вопрос, — пишет далее Лалуа. — Не надо, говорит Ленин, привязываться к Революции „с большой буквы”. Революция может использовать реформистские средства, лишь бы в результате „выйти из войны” (Брестский мир) и создать „диктатуру пролетариата” (разгон Учредительного собрания). Экономический прогресс придет, если «„коммунисты” переделаются сейчас в „торговцев”»⁷.

 *

Я привел несколько текстов Ленина из книги Лалуа, потому что, как мне кажется, они характеризуют мысли и настроения Ленина в 1921 г., когда и было написано опубликованное в «Свободе» письмо. Подлинное ли это письмо Ленина или апокриф, пусть решают «искушенные в Писании».

1968

 

 ______________________

^* Письмо печатается с сохранением некоторых особенностей пунктуации. — Пер.

^** Довольно полный комплект газеты, в том числе номер от 21 июня 1921 г., по которому и приводится письмо, хранится в Отделе русского зарубежья (бывшем «спецхране») Российской государственной библиотеки. — Пер.

 

*

*          *

 

 ¹ Лалуа в 1944 году был переводчиком де Голля во время его встреч в Москве со Сталиным.

² Ленин. Кризис партии. 19 января 1921. Соч., т.42, с.34. (Тексты Ленина приведены Чапским в переводе с французского; тексты и источники уточнены. — Пер.)

³ Ленин. О продовольственном налоге. Май 1921. Соч., т.43, с.240-242.

⁴ То же, с.211.

⁵ Наверное, в закрытых фондах в Москве, к которым имеют доступ только редкие коммунистические советологи, есть и больше такого рода или близких по тону писем и фрагментов. По одной из версий, разоблачение Синявского произошло потому, что в романе «Любимов» используется несколько предложений из Ленина — из тех закрытых фондов, к которым Синявский какое-то время имел доступ.

⁶ Лалуа, с.234.

⁷ Лалуа, с.236-237.