Антоний Слонимский
(...) В польском посольстве у щедро заставленных столов толкотня, как в театральном буфете. Лучше всего пить с Леоновым. Я не о питье в буквальном смысле — пить не люблю, — а о том роде общения, который поддерживается алкоголем, о том желании вызвать к себе симпатию, которое наступает после пары рюмок. Леонов выглядит как молодой Джек Лондон. Изъездил всю Россию и с Западом знаком. О Европе говорит всё же с иронией:
— Мне нужно от вас две вещи: граммофон и лейка. И еще свисток. [...]
Среди писателей, собравшихся в посольстве, можно в одночасье опознать тех, кто был за границей. Они одеты обыкновенно. У них обычные рубашки и костюмы. Остальные напоминают настоящих поэтов древности. У них длинные волосы и слишком короткие брюки — то есть выглядят они, как Лехонь времен «Пикадора». Только барон Штейгер в смокинге, который, вероятно, остался у него еще с царских времен. Интересно, откуда видные коммунисты, прежние пролетарии, берут фраки и смокинги. Шьют ли эти фраки местные портные или их привозят от Генри Пула из Лондона?
В беседах с писателями мне было интересно больше всего, что русские коллеги знают о загранице. Уже после первого обмена мнениями понятно, что обе стороны оскорблены прессой. Единственная разница между нами, полагаю: что наша бульварная пресса бранит Россию, а они верят во всё, что напишут «Правда» или «Известия». (...) Сидя с парой писателей в уголке на диване, я видел, что свобода, с которой говорят о вранье нашей бульварной прессы, производит сильное впечатление. Мои русские коллеги смотрят на меня с недоверием и как бы с оттенком зависти. Мол, я позволяю себе ругать не только прессу, но и другие вещи, которые случаются в моей стране. Случаются ли? Это в здании посольства и в присутствии дипломатических представителей. Такое впечатление, что мои русские коллеги, если бы я их напоил и удрал с ними, набросились бы на Кремль с таким удовольствием, которое возникает при преодолении комплексов и разрядке скрытых сил. Право чернить свою страну, которое так красиво использовали Гоголь и Диккенс, Бернард Шоу и Вольтер, — это право, лишить которого писателя было бы нездорово. Русские коллеги очень стеснительны в общении. После двух минут интимного разговора появляется с усмешкой эдакий сладкий чиновничек или чиновничище и вставляет свои три копейки. Был один такой, следил, как бы кто из писателей в разговоре со мной не усомнился в марксизме. Встревал в разговор, ставил писателя вертикально, подпирал его марксистскими столбиками и отходил наблюдать, не выпадал ли иной поэт из классового сиденья. Эту слежку за исполнителями и писателями я знаю еще с Шопеновского конкурса в Варшаве. Молодых музыкантов окружала такая опека, что поговорить с иностранцем без чиновника было нельзя. Я говорю с Леоновым о писательских трудностях, о чувстве ответственности, о том, наконец, как легко быть писателем-коммунистом в России и нет ничего трудней, чем быть им в Европе.
— Понимаю, — говорит Леонов. — Быть коммунистом в Польше — это требует героизма. Это мученический путь. Знаю, что у вас писателям-коммунистам грозит заключение или смерть, но тем благородней эта опасная борьба.
— Сдается мне, у вас неполная информация, — отвечаю я. — Что касается писателей-коммунистов, они не страдают таким образом, как Вы думаете. Здесь в Москве вы можете встретить известного поэта-коммуниста, который выехал в Россию по легальному или даже обычному паспорту, несмотря на судебный иск. Некоторых наших коммунистических поэтов и писателей, имена которых окружены в России мученическим ореолом, я встречаю каждый день в варшавском кафе. (...)
Нашу беседу подслушивает иронически усмехающийся советский чиновник.
— Вы, однако, же признаете, — встревает он, — что коммунистические книги и журналы у вас конфискуют.
— Да. Но я не совсем понимаю ваше отношение к этому делу. Если вы считаете Польшу страной с диктатурой, в таком случае нужно утвердить методы, используемые по отношению к литературе и прессе, потому что это ваши методы. (...) Что касается свободы литературы и прессы, то я ее сторонник при любой системе, и чиновник, ограничивающий писателя, мой враг как у нас, так и в России.
— Забудь ты, — говорит серьезный Леонов, — у нас в России писатели согласны с таким положением вещей. Эта цензура, в общем, совместная работа, и писатель хочет соотносить свой труд с потребностями государства. Нас ограничивает не враждебный чиновник, а партийный товарищ.
Из книги: Моя поездка в Россию. Варшава, 1932. С. 138-144.