В своих первых поэтических книгах, опубликованных в конце 1960-х, Задура показал себя чистокровным классицистом, любителем элегической, ностальгической ноты. В более поздних сборниках уже было больше насмешек, иронии и пародийности. К высокому напряжению, с самого начала пробегающему через всё творчество Задуры, можно было бы прибавить еще и формальные эксперименты со стихотворным текстом: от строгой дисциплины сонета до словесных перепалок, нарративных нагромождений и эпиграмматических редукций. Выбирая определенную форму, поэт тем самым подчеркивает объективистский характер стихотворения.

Когда он демонстрирует нам якобы развязную манеру речи, свободную и разговорную, мы можем многое узнать о конкретной концепции реальности. Речь идет, очевидно, о том, что использование свободного стиха, нерифмованного, с импровизированной структурой, свидетельствует о том, как поэт видит мир: случайные события, без какой-либо сверхидеи, навязывающей иерархию и степени значимости. Самый лучший пример такого подхода — текст «Ночь поэтов (Варшава писателей)» из сборника «Кашель в июле» (2000), где нет разделения на важное и неважное. А другая форма — густой замес слов, коротких фраз эпиграммы или рифмованных строф — подчеркивает лиризм, ностальгическую ауру, тоску по несбывшемуся («всегда грустим о том, чего не выбрали», из стихотворения «Хочешь ехать направо, сверни влево», сборник «Засвеченные снимки»). Разумеется, Задура совершает неожиданные поступки, решается на эксперименты и никогда не позволяет одной и той же форме застыть в том же самом эмоциональном состоянии, лучшим примером чего служит сборник «Могила крота», возвращающий в этом отношении утраченное. Если до выхода этой книги мы думали, что эпиграмма у поэта может подводить итоги существованию какого-то фрагмента этого мира, то в стихах из «Могилы крота» она сделалась уж слишком открытой, чтобы быть каким-либо подытоживанием, забавной концовкой или финальным выкриком. И если рифмованные и крайне ритмизированные стихи в книгах, предшествующих «Могиле крота», подкрепляли авторитет порядка и размера, потому что чаще всего рифмы и ритмический строй сопровождались так называемыми классическими реквизитами, то даже такая разновидность текстов в этом сборнике потеряла свои былые характеристики, приобретая намного больше черт, дестабилизирующих видимость гармонии, внушаемую формальными принципами.

Примечательна и дистанция, усиливающая жанровые различия, которую Задура эффективно использует в своих книгах, размещая рядом с поэмами, фабульно близкими прозе, лирические стихотворения, соблазняющие читателей личными откровениями, а также что-то вроде острот, брошенных как бы мимоходом. Этот вид напряжения сохраняется и между сборниками «Пленник и фарс» с его барочно-классицистическими стилизациями, «Кашель в июле», где доминируют короткие, цельные интеллектуально-артистические формы, и повествовательной сосредоточенностью «Поэм».

Ритм метаморфоз поэзии Задуры носит, кажется, волнообразный характер, и если бы кто-нибудь зафиксировал его между двумя полюсами, определенными, с одной стороны, строгими композициями, а с другой — ослаблением формального порядка, то был бы во многом прав. Со второй половины 70-х Задура выступает прежде всего как сторонник «нормального» отношения к поэзии — не как к значительной и торжественной речи, морализаторской, полной поучений и дидактики, но как к такой, которая могла бы конкурировать с другими разновидностями языка. В очерке «Дай ему там, где его нет, или Чужие языки поэзии» он пишет о серьезном восприятии читателя, пользуясь спортивной формулировкой: «...чем крученее мяч, чем изящнее он летит, тем приятнее его перехватывать».

Поэзия Задуры — и в этом я вижу ее привлекательность — дает в итоге шанс на переосмысление некоторых вопросов, которые одинаково характерны как для писательского замысла поэта, так и для проблем модернистской поэзии. Интересными как следствие представляются в творчестве этого поэта связующие нити между языком «современности» и языками, стилизованными под шифры прошлого; можно присмотреться также к соотношению между поп-культурой рекламы и поэтическим стилем, предлагающим декоративную метафорику и образность. Интересно также наблюдать, как сентиментальные воспоминания и желание зафиксировать себя в прошлом соревнуются в стихах с насмешливым вызовом, брошенным поэтическим концепциям, которые пытаются убедить нас, что поэзия обладает спасительной силой. Новая книга Задуры «Всё» (2008) мощнейшим образом концентрируется на проблемах современной жизни и показывает силу литературных проектов, подвергающих сомнению свой собственный базис.