Мацей Новак
Когда недавно отмечали годовщину Варшавского восстания, я не мог избавиться от впечатления, что уже участвовал в очень похожих торжествах. Цветы ветеранам-фронтовикам, возвышенные речи храбрецов-политиков, молебны за отечество, концерты для толп молодежи, воздающей почести героям, фронтовые песни, дружно распеваемые на улицах. Были ли это попросту реминисценции с прежних повстанческих торжеств? Нет, в аналогичной атмосфере патриотического поп-пикника я уже провел в этом году день 9 мая. Только не в Варшаве, а в Москве. Что же связывает эти два города? Варшава стала московской или наоборот?
Разумеется, трудно сравнивать масштабы. Там только перед эстрадой на Поклонной горе собралось два миллиона молодежи, а по Тверской в парадном строю проехали тысячи танков, бронетранспортеров и БМП, ракет и самолетов. Впрочем, у нас тоже не забывают по-военному напрячь мускулы. Зато, не считая этих отличий, что ни шаг - то аналогия. В Варшаве волонтеры раздавали прохожим бело-красные флажки с якорем сражающейся Польши [эмблемой Армии Крайовой], а в Москве все носили черно-желтые георгиевские ленточки. У нас - полевые кухни с армейским гороховым супом, у них - фронтовая тушенка с кашей, которую к радости подростков подавали в книжных магазинах и клубах. У нас - «Мокотовский марш», который пели прохожие на площади Пилсудского, у них - «Катюша» и «Московские огни» в скверике у Большого театра.
Ворота в Россию
Мало кто осознаёт, что и в будни Варшава - тоже очень русская. Да и чему тут, впрочем, удивляться, коль скоро в течение ровно ста лет она была четвертым по величине городом Российской империи. Здесь, на левом берегу Вислы, оканчивались железнодорожные пути с западноевропейской шириной колеи. Чтобы продолжить путешествие, надо было пересечь реку и сесть в вагоны, которые катились по широким имперским рельсам. Для приезжих из Западной Европы Варшава была воротами в Россию.
Однако сегодня отыскать тут следы правления Романовых - не самая простая задача; это особая география, доступная исключительно посвященным. Обычный турист, а часто и местный житель не заметит этой карты. Петр Пашкевич, один из первых польских исследователей, занявшихся русским искусством Варшавы, сравнивал его вытеснение из сознания с судьбой еврейского наследия. Русскую старину и ее памятники не замечают, не включают в путеводители, пренебрегают ими, однако это существенная часть варшавского колорита. У поляков есть склонность подкраивать свое прошлое под националистически-патриотические мифы. Между тем русская культура - тоже часть нашей истории и нашей современности. Русские жили и живут среди нас.
Обратите внимание на недавно отреставрированную настенную рекламу петербургского Литейного завода на улице Эмилии Платер. Или попробуйте в громаде нынешней гарнизонной евангелической кирхи на Пулавской опознать следы бывшей Петропавловской церкви, построенной для Кексгольмского лейб-гвардейского полка. Присмотритесь к кафедральному собору Польско-Католической Церкви на ул. Подхорунжих - не кажется ли вам, что ему чего-то не хватает? В начале 1920‑х с него сняли купол, так как первоначально это был православный храм преп. Мартиниана, принадлежавший лейб-гвардейскому уланскому полку. Русская Варшава продолжает существовать, хотя и глубоко скрыта от неопытного глаза.
Царский Варшавский университет
Особенно любопытно выглядят следы российского пребывания, относящиеся к 1815-1830 гг., когда после Венского конгресса Александр I, «царь польский», пытался расположить к себе подданных либеральным стилем правления и раздачей денег из казны. С его согласия в 1816 г. был создан университет, названный Александровским, возведены монументальные общественные здания архитектора Антонио Корацци на Банковской площади (дворец Государственной комиссии приходов и казны, дворец Министров казначейства, Дисконтный банк) и на Театральной площади (Большой театр). О временах тогдашнего в меру уживчивого и слаженного сосуществования российской власти с польским обществом напоминают также произведения Якуба Кубицкого (аркады Королевского замка, варшавские городские заставы) и Христиана Петра Айгнера (дворец наместника, костел св. Александра). В это же самое время царь за круглую сумму в миллион злотых купил у наследников Станислава Августа варшавский дворец Лазенки и сделал его резиденцией династии, одновременно распорядившись, чтобы парк вокруг дворца был общедоступным для варшавян.
После восстания 1830 г. российские властители пережили сильное разочарование в поляках. Великий князь Константин не мог поверить, что против него выступили солдаты из его любимых полков, и, сломленный, умер по пути из Варшавы в Петербург. Реакция других российских функционеров уже не носила настолько гамлетовского характера, а повстанческий штемпель, проставленный на непокорном городе, был весьма отчетлив. Собственно говоря, на градостроительство в Варшаве вплоть до сегодняшнего дня влияет решение Николая I о возведении цитадели, которая должна была остужать мятежные настроения жителей. Свою эффективность она доказала в период восстания 1863 г., но заодно еще и полностью приостановила развитие города в северном направлении.
Однако не все российские нормы, действия и постановления порождали скверные ассоциации. На берегах Вислы пользовался симпатией русский генерал Сократ Иванович Старынкевич, президент города в 1875-1892 гг. (отрывки из дневника Старынкевича и статью о нем см. «Новая Польша», 2004, №10. - Ред.). Он был настоящим бароном Османом тогдашней Варшавы. В его времена расширили, замостили и осветили улицы, привели в порядок градостроительные планы, построили легендарные фильтры Линдлея в системе городского водопровода и газовый завод в варшавском районе Воля, разбили многочисленные парки, а также устроили кладбище в другом варшавском районе, Брудно; кроме того, была возобновлена деятельность Императорского Варшавского университета. Память о Старынкевиче не исчезла - его фамилию носит площадь в центре города, а на территории водопроводных фильтров восстановили его памятник, разрушенный в период оккупации.
В конце XIX в. поляки составляли самое многочисленное национальное меньшинство среди студентов архитектурного факультета Санкт-Петербургского технологического института. Все, кто его окончил, после возвращения в Варшаву постоянно использовали в своей работе то, чему научились в северной столице. Исследователи указывают на многочисленные проявления российского влияния в строительстве Варшавы на рубеже XIX и XX веков. И нынешнее местопребывание архитектурного факультета Варшавского политехнического института, и здание Ипотечного банка, и корпус Государственного сельскохозяйственного банка, равно как и так называемая высотка ПАСТа (Польской акционерной телефонной компани. - Пер.) - все они возникли благодаря вдохновению и исканиям, истоки которых восходили к петербургскому Технологическому. Недавние исследования указывают даже, что следы модерна в варшавских доходных домах пришли к нам через Петербург, а не, как считалось до сих пор, напрямую из Вены или Парижа.
Свиньи в Большом театре
«Belle époque» тоже была временем интенсивных культурных взаимоотношений между Варшавой и двумя столицами России. На сценах варшавских императорских театров выступали самые выдающиеся артисты тогдашней России вплоть до гастролей Художественного театра. Свои картины выставлял здесь, в частности, великий Айвазовский. И, вопреки видимости, ими восхищались не только представители официальной российской чиновничье-армейской колонии. Точно так же, как патриотическим упрощением было и популярное во времена гитлеровской оккупации убеждение, что «только свиньи сидят в кино».
Сегодня меньше всего заметно российское влияние на пейзаж Варшавы в церковной архитектуре. В течение первых десятилетий Царства Польского власти уважали католический характер города. Но после каждого восстания (мятежа, как говорили о них русские) православие вступало на берега Вислы все более смелой поступью, хотя это не означает, что оно пыталось вытеснить Рим. Даже бесславно знаменитый наместник Иван Паскевич финансировал из собственных средств католические костелы, в т.ч. перестройку варшавского кафедрального собора на улице св. Яна (св. Иоанна Богослова).
Но православие набирало силу. Непосредственно перед I Мировой войной в Варшаве действовало уже свыше 40 православных церквей. Самой крупной и представительной среди них был собор св. Александра Невского, возведенный на нынешней площади Пилсудского - точно в том самом месте, где век спустя был установлен папский алтарь. Строительство православного собора было начато в 1894 г. по инициативе варшавского генерал-губернатора Иосифа Гурко. Собор должен был стать знаком вечной принадлежности польских земель России. Освященный в 1912 г., спроектированный, украшенный и оснащенный самыми выдающимися художниками Москвы и Петербурга, он выглядел по-настоящему горделиво и господствовал над всей Варшавой. Это высокомерие и предопределило его судьбу.
Немедленно после обретения независимости раздались требования снести этот монументальный памятник, оставшийся от захватчика. Не помогли голоса, призывавшие к отрезвлению. Политиков и общественность не убедили ни самые видные архитекторы, ни авторитет Стефана Жеромского. В 1928 г. от собора остались уже только жалкие останки - как и от трех сотен других церквей, ликвидированных в восточной части страны. В межвоенной Польше православие подвергалось многочисленным притеснениям - к примеру, в результате политических интриг был убит варшавский митрополит. В кругах белой эмиграции на Западе даже возник в ту пору Комитет защиты православия в Польше.
«Русский месяц»1
Склеить макет снесенного собора св. Александра Невского - одна из навязчивых идей Петра Смирнова, героя только что опубликованного издательством «WAB» романа «Русский месяц». Наблюдая за сегодняшней Варшавой, Петр столь же навязчиво задает себе вопрос, почему в антибольшевистской Второй Речи Посполитой разрушали православные храмы, причем как раз в то же самое время, когда в СССР это проделывали большевики. Автор «Русского месяца» - Дмитрий Стрельников, писатель и поэт из России, живущий в Варшаве. Его книга - это бескомпромиссный, утрированный и до боли смешной кавалерийский наскок на польско-российские комплексы и взаимные недоразумения. Бессмысленные и бездумные языковые кальки, исторические стереотипы, хамство в учреждениях по делам иностранцев. Александр I, маршал Конев, Горбачев, советское шампанское и грубые, вульгарные сообщения прессы и телевидения из современной России - вот что образует фон повествования о перипетиях польки и россиянина, которые намереваются заключить брак по церковному обряду. И вот в течение «русского месяца», то есть на протяжении добрых нескольких лет, они не в силах этого сделать. Препятствуют курьезные канонические и правовые постановления, за которыми скрывается неодобрительное отношение польских чиновников и ксендзов к браку католички с православным, европейки с кацапом. Надо углубиться в эту книгу, чтобы понять, насколько сильно картина мира у гражданина Российской Федерации отличается от того, что мы в Польше учим в школах и что представляется нам очевидностью. А ведь это только один из многих возможных исторических и политических нарративов.
Стрельников не пытается затушевать различия. Он их просто объявляет недействительными. Его герой признаётся: «Во время наших встреч (...) мы никогда не разговариваем о том, что нас объединяет и делит. Я имею в виду нас, русских и поляков, - меня, Макса, Стасю и Касю. Для нас ясно одно: все мы ужасно красивые и умные. (...) Словесный поток националистической пропаганды не собьет нас с толку. Мы не слушаем тех, кто хочет нас поссорить, потому что это смешно. Не слушаем мы и тех, кто хочет нас сдружить, потому что это тоже смешно. Зато мы много смеемся. Нам известно, чтó в жизни важно. Мы - граждане вселенной и прекрасно ощущаем в воздухе даже отдельные молекулы тупоумия мирового люмпен-пролетариата. У каждого из нас своя Россия и своя Польша. Инаковость нас не пугает, а поражает (...) потому-то никто нас никогда не спрашивает, почему мы, русские, женились на польках и почему наши жены-польки вышли замуж за русских. Глядя на нас, все понимают, что этот вопрос лишен смысла. (...) Польки - чудесные, а русские - замечательные. Когда смотришь на нас, трудно иметь другое мнение».
На обложке «Русского месяца» Стрельников [в авторской транскрипции - Strelnikoff] поместил замечание: «Эту книгу я должен был написать по-польски». Несколько дней я искал её в книжных магазинах на полках с польскими новинками. Не было ни единого экземпляра. Только после проверки в электронном каталоге оказалось, что «Русский месяц» стоит на стеллажах с зарубежной литературой. Эта книга, написанная прекрасным польским языком, герой которой заявляет: «Россия - моя страна, а Польша - мой дом», - приземляется в отделе иностранной словесности. Не заставляет ли это задуматься, что в начале XXI века русскому все еще трудно найти себе место в пейзаже польской культуры?
Я пользовался публикациями Якуба Левицкого, Петра Пашкевича, Марии Пруссак, Кирилла Сокола, Александра Сосны, Романа Юрыся и Тадеуша Шафара. - Авт.
Автор статьи - директор варшавского Театрального института им. Збигнева Рашевского.
«Жечпосполита», 2008, 18 авг.
1 По-польски «русский месяц» означает неопределенно долгое время. - Пер.